"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 89

Я дождался, пока все трое соберутся в мастерской.

— Господа, оставьте на минуту кассы и пресс.

Климов повернулся ко мне. Рогов положил инструмент. Егор подошёл ближе. В дверях жилой половины появилась Прасковья Ивановна с полотенцем в руках. Видимо, необычное поведение хозяина требовало наблюдения до полного выяснения обстоятельств.

Я встал у края наборного стола взмахнул рукой.

— Господа, сегодня утром я понял одну полезную вещь. Пятнадцать шагов — очень небольшое расстояние. На нём помещаются два человека и множество глупостей. Наша мастерская больше. Следовательно, здесь должно поместиться нечто разумное.

Климов перевёл взгляд на мою правую руку. Рогов нахмурился. Егор открыл было рот… но промолчал.

— Подробности моего утра работе не помогут, поэтому оставим их людям, у которых слишком много свободного времени. Поговорим о том, ради чего мы открываем эту дверь каждый день.

Я провёл ладонью по столу.

— Первый заказчик уже существует, господа. Он ещё не вошёл сюда и, вероятно, не считает себя первым. Сейчас он занят собственными делами: заканчивает письмо, спорит с управляющим, готовит объявление, приглашение или рукопись. Он знает, что текст ему понадобится. Он знает имя нового хозяина типографии. Он слышал, что здесь спрашивают не только о бумаге и числе страниц.

Я посмотрел на Климова, затем на Рогова и Егора.

— Через день, господа, через неделю или после обеда он откроет эту дверь. В этот миг мы не должны начинать становиться хорошей типографией. Поздно начинать. Он должен увидеть, что мы ею уже стали.

Я указал на наборные кассы.

— Пусть он увидит шрифт, подготовленный до его прихода. Не груду литер, среди которых требуется искать нужную букву, а выбор. Строгий — для объявления. Чистый — для приглашения. Спокойный — для книги.

Рогов повернул голову к прессу.

— Пусть он услышит от Степана Лукича не рассказ о том, почему машина сегодня не желает работать. Пусть он услышит срок изготовления заказа. Настоящий срок, за который можно отвечать. Пресс может скрипеть, требовать масла и иметь собственные взгляды на понедельник. Заказчик узнавать об этом не обязан.

Егор опустил глаза на стопу бумаги.

— Пусть он получит лист без пятен, загнутых углов и следов пальцев. Егор подаст его так, что даже самый скупой купец на несколько секунд почувствует уважение к собственному заказу. Этого времени будет достаточно, чтобы он согласился с ценой.

Прасковья Ивановна сложила полотенце. Климов замер возле открытой кассы, положив ладонь на её край.

— Господа, мы не будем встречать первого заказчика просьбой спасти мастерскую. Ему безразличны наши долги, трудности и героическая борьба с неисправным винтом. Он придёт спасать собственное дело. Мы покажем, что здесь оно получит форму, срок и достойный вид.

Я прошёл к прессу.

— Сегодня у нас есть редкая роскошь: можно исправить ошибку до того, как нам за неё заплатят. Завтра каждая неверно выбранная литера станет испорченным листом бумаги. Каждая задержка — чужим недоверием к нашей работе. Каждая наша небрежность обернётся рассказом, который разлетится по городу быстрее любого объявления и испортит нам репутацию. Значит, сегодня мы ошибёмся бесплатно и исправим всё, что сумеем найти.

Рогов взял инструмент, но я поднял ладонь.

— Ещё минуту, Степан Лукич. Пресс от нас не уйдёт. Я проверял: тяжёлый.

Он оставил инструмент на столе.

— Мы сделаем несколько образцов. Не для красоты и не для того, чтобы любоваться собственной работой. Один лист должен заставить прочитать объявление до конца. Другой — принять приглашение всерьёз. Третий — показать автору книгу ещё до того, как она стала книгой. Когда заказчик возьмёт образец в руки, объяснять мастерство уже не потребуется. Объяснения часто начинаются там, где работа не справилась сама.

Я остановился возле Егора.

— И никаких ожиданий у окна. Заказчики не приходят быстрее оттого, что на улицу смотрят четыре человека. Когда дверь откроется, каждый из нас будет занят делом. Это производит лучшее впечатление и значительно меньше утомляет шею.

Егор опустил голову.

Я вернулся к столу, сказал:

— Нам не требуется верить в успех мастерской, господа. Вера удобна по воскресеньям, когда работники остаются дома. Сегодня понедельник. Сегодня нужны чистые кассы, исправный пресс, хорошие образцы и люди, знающие своё дело.

В мастерскую проникали уличные звуки, скрипели приоткрытые ставни.

Я продолжил:

— Господа, я не обещаю вам лёгкой рабочей недели. Лёгкие недели редко оставляют после себя работающие предприятия. Я обещаю другое: каждый вечер мы будем видеть, что изменилось за день. Сегодня подготовим образцы продукции. Завтра покажем их городу. Потом напечатаем первый заказ так, чтобы второй заказчик пришёл к нам по рассказу первого.

Я взял верхний чистый лист и положил его на середину стола.

— Сейчас это бумага. Через несколько часов она станет доказательством того, что типография вернулась к работе. Через несколько дней такой лист принесёт нам следующий заказ. А потом наступит утро, когда мы перестанем спрашивать, придут ли заказчики, и начнём решать, чей заказ ставить в работу первым.

Я поднял чистый лист.

— За работу, господа! Нам предстоит напечатать будущее раньше, чем город догадается его заказать.

Климов открыл соседнюю кассу. Рогов направился к прессу. Егор осторожно выровнял стопу бумаги. Прасковья Ивановна посмотрела на всех четверых, покачала головой и ушла в кухню. Через минуту там загремела посуда: домашнее хозяйство не нуждалось в мотивационной речи и приступило к будущему значительно раньше нас.

После ухода работников я перенёс образцы в контору и поставил на стол две свечи. Дневного света уже не хватало: мелкие буквы сливались, края оттисков терялись в вечерней серости, а американский каталог при слабом освещении получал незаслуженное преимущество. Его плотная бумага оставалась белее нашей и возвращала свет лучше. Америка выигрывала сравнение ещё до знакомства с содержанием.

Климов оставил три чистых оттиска и несколько испорченных проб с исправлениями. Первым лежало торговое объявление: крупный заголовок, две строки о товаре, цена и место продажи. Раньше весь текст занимал середину листа одним плотным прямоугольником. Климов считал такую форму удобной для набора. Я считал её удобной для заказчика, желающего спрятать цену от покупателя. После третьей переделки цена оказалась в отдельной строке, адрес поднялся выше, а два почтительных оборота исчезли совсем.

Утром Яков Осипович выслушал мои объяснения и спросил:

— Заказчик согласится вычеркнуть собственные слова?

— Сначала он увидит оба оттиска.

— Выберет длинный.

— Тогда мы получим деньги за длинный. Образец должен показать, что у него имелся выбор.

Климов посмотрел на перечёркнутые строки.

— Выбор прибавляет две пробы.

— Прибавим их стоимость к цене.

После этого спор потерял для него значительную часть смысла. Яков Осипович признал новое правило печатного дела, когда оно получало место в счёте.

Вторым был книжный титул. Для проверки шрифта я предложил название «О пользе порядка в домашних делах». К вечеру оно приобрело неприятную убедительность. Под титулом оставалось место для имени автора, ниже стояли город и год. Американская страница из каталога выглядела свободнее: вокруг пяти строк сохранялось столько чистой бумаги, что местный автор наверняка потребовал бы поместить туда предисловие, посвящение и два отзыва знакомых. Наш оттиск получился теснее. Климов отказался уменьшать название ещё на одну ступень.

— Мельче можно набрать, — сказал он. — Читать станут при хорошем зрении.

— Автор захочет видеть название из другого конца комнаты, — возразил я.

Рогов, проверявший в тот момент нажим, поднял голову от пресса:

— На этой бумаге мельче нельзя. Краска забьёт середину букв.

Этим разговор закончился. Моё представление о красоте уступило бумаге, краске и человеку, отвечавшему за то и другое. В последние дни я привыкал к полезному свойству материального мира: он возражал без почтения к должности владельца.