"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 78

— Алексей Николаевич, завтра буду у вас до прихода секундантов.

— Буду ждать.

Он поклонился Парамону Ильичу, затем Анфисе и отошёл. Возле губернатора его остановил пожилой чиновник. Князь повернулся к нему и остался в той группе.

Анфиса раскрыла веер. Несколько прядей выбились возле виска.

Парамон Ильич оглядел её платье, перчатки и лицо.

— Устала?

— Нет, батюшка.

— Князь хорошо танцует?

— Хорошо.

— О чём говорили?

— О книгах.

— Только?

— Потом о другом.

— О чём?

Анфиса провела веером у лица.

— Я поддерживала беседу, батюшка.

Парамон Ильич открыл рот, замер… и закрыл его. Анфиса посмотрела на музыкантов, которые уже меняли ноты.

— Князь вам понравился? — спросил он всё-таки.

— Разговор с ним оказался интересным.

Хлудов принял ответ без дальнейших вопросов. Пальцы снова нашли цепочку, но часы он доставать не стал.

Анфиса повернулась ко мне.

— Илларион Петрович рассказал, что завтра сначала попробует договориться.

— Мне он сказал то же самое.

— Вы его послушаете?

— До утра я вообще намерен проявить редкое послушание.

Она раскрыла веер шире. Возле колонны один из молодых дворян посмотрел на неё, сказал что-то своему спутнику и поправил перчатки. Его товарищ тоже повернул голову.

До вальса мужчины ограничивались взглядами. После вальса один из них уже двинулся в нашу сторону. Парамон Ильич заметил его почти одновременно со мной и отступил на полшага, освобождая место перед дочерью.

Глава 8

Молодой дворянин остановился перед нами, поклонился Парамону Ильичу, затем Анфисе Парамоновне. Представился он достаточно отчётливо, однако фамилия утонула в первых звуках оркестра. Купец выслушал просьбу, посмотрел на дочь и отступил ещё на полшага. Анфиса приняла приглашение. Через минуту новый кавалер уже вёл её к середине зала.

Вальс князя дал результат быстрее любого официального представления. До него мужчины смотрели на Анфису издали, оценивали платье, отца и возможные последствия знакомства. После него первый кавалер прошёл через зал сам. Князь Илларион Петрович потратил на общественное признание купеческой дочери один танец и несколько поклонов. Мне для сходного результата прежде требовались аренда площадки, рекламный бюджет, фотографы, публикации и команда, которая три дня спорила, в каком месте поставить фамилию главного гостя.

Пары собирались для кадрили. Четыре пары становились друг против друга, образуя отдельное каре. Рядом складывалось второе, затем третье. Кавалеры проверяли расстояние, дамы расправляли юбки, распорядитель проходил между группами и направлял тех, кто выбрал место, уже занятое чужим платьем. Оркестр несколько раз повторил вступление. Последние участники торопливо присоединились к своим партнёрам, после чего музыка получила право двигаться дальше.

Анфиса Парамоновна оказалась во втором каре. Её кавалер танцевал уверенно, хотя с княжеским вальсом сравнение ему пользы не приносило. Кадриль требовала меньше близости и больше порядка: пары сходились, расходились, переходили на противоположные места и ждали своей очереди. Между фигурами оставались короткие паузы для разговора. Новый знакомый воспользовался каждой. Анфиса отвечала, один раз показала веером в сторону оркестра, потом повернулась к соседней даме. Через несколько минут она уже участвовала в общем разговоре четырёх пар.

Парамон Ильич следил за дочерью. Он перестал трогать часовую цепочку и держал руки за спиной. Временами его взгляд переходил на остальных кавалеров возле стен. Те теперь смотрели на Анфису открытее. Один дождался окончания очередной фигуры, приблизился к краю танцующих и что-то сказал её нынешнему партнёру. По тому, как оба поклонились друг другу, следующая кадриль получила предварительного владельца.

Я остался рядом с Хлудовым. Спокойствие продолжалось меньше минуты. Первым ко мне подошёл пожилой господин с орденом в петлице. Он сообщил, что слышал о моём возвращении, выразил соболезнование по случаю смерти Михаила Андреевича и почти сразу перешёл к Америке. Сочувствие заняло одну фразу. Океан потребовал значительно больше времени. Господина интересовали длительность пути, американские города, местные нравы и причины, по которым русский дворянин мог провести там пять лет. Я ответил только на то, что подтверждали документы и общий здравый смысл. Путь был долгим. Страна — большой. Нравы отличались. Последнее объясняло всё и ничего, поэтому собеседник принял его особенно охотно.

Он ушёл, получив сведения из первого источника. Источник при этом никогда не бывал в Америке девятнадцатого века и знал о собственном путешествии меньше слушателя. Впрочем, прямой доступ к фактам редко мешал хорошему общественному впечатлению. В прежней жизни половина экспертов строила выступления на трёх статьях, одном перелёте и фотографии возле чужого офиса. У меня имелись паспорт, каталог и пять лет официальной биографии. По меркам публичного авторитета комплект выглядел солидно.

Следом подошли двое мужчин помоложе. Один расспрашивал о дорогах и морском путешествии, второй слушал и временами вставлял уточнения, которые уже содержали желаемый ответ. Америка в их изложении состояла из лесов, новых машин и людей, каждый день начинавших новую жизнь. Последнее звучало подозрительно знакомо. Я подтвердил предприимчивость части населения и оставил леса без комментариев. Томагавк лежал дома и пока оставался единственным американским предметом, способным придать разговору ненужную убедительность.

Потом вспомнили типографию. Сначала один из собеседников спросил, сохранилась ли мастерская Михаила Андреевича. Второй заинтересовался американскими образцами печати. Я сообщил, что мастерская действует, работники на месте, каталог тоже. Упомянул приглашения, объявления, торговые листки и возможность обсудить заказ. Всё это произнёс спокойно и в подходящей последовательности. В прошлой жизни такая часть называлась обязательным упоминанием партнёра. Её ставили ближе к концу выступления, произносили без заметной тоски и считали исполненной, когда название прозвучало вслух.

Типография пока оставалась имуществом, доставшимся вместе с домом, долгом и людьми, которым требовалось жалованье. После решения с Хлудовым её можно было продать. Мысль о продаже выглядела проще ежедневной борьбы за бумагу, заказы и сроки. Другой владелец мог считать печатное дело призванием. Я пока считал его зданием, оборудованием и способом сохранить заложенный дом.

Поэтому рекламировал мастерскую без прежнего азарта. Каждый собеседник узнавал, где она находится и что способна напечатать. Этого хватало для соблюдения приличий перед Климовым и собственной совестью. Заинтересованного человека я приглашал зайти. Человека, обещавшего непременно заглянуть, отпускал без попытки назначить день. Семнадцать лет продаж учили различать будущего клиента и гостя, которому приятно произнести слово «непременно». Второй обычно исчезал сразу после мероприятия, сохраняя превосходные намерения.

Гости подходили по одному и небольшими группами. Одни начинали с Америки и заканчивали типографией. Другие соболезновали Михаилу Андреевичу, затем спрашивали, надолго ли я останусь в городе. Третьи сперва упоминали мастерскую, а уже потом вспоминали о смерти её прежнего владельца. Порядок тем сообщал о собеседнике больше самих вопросов. У одного имелось объявление, которое следовало напечатать осенью. Другому требовались новые визитные карточки, хотя вслух он пока только восхищался иностранными шрифтами. Третий собирался познакомить меня с человеком, способным дать заказ. Имя этого человека не прозвучало. Подобные рекомендации обладали удивительной лёгкостью: их удобно было носить годами, никому не передавая.

Я отвечал, кланялся и повторял безопасные сведения. Никого к себе не звал первым. Гости сами находили дорогу от соседних групп, а после разговора уносили моё имя дальше по залу. Реклама типографии работала без моего участия примерно так же, как знакомство Анфисы. Для профессионального самолюбия картина получалась спорной. Семнадцать лет я учился управлять вниманием, а здесь князю хватило одного вальса, поручику — одного вызова, мне — стоять на месте.