"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 64
— Анфиса Парамоновна скажет об этом раньше меня.
— Прямо? — удивился князь.
— Достаточно прямо, чтобы сомнений не осталось, — сообщил я. — Иногда вежливость после её слов сохраняется только благодаря хорошему воспитанию собеседника.
Илларион Петрович улыбнулся.
— Вы описываете её с явным удовольствием.
Вопроса в его реплике не было, но ответ ожидался. Словно Илларион Петрович проверял уже не необходимость приглашения, а моё место рядом с Анфисой Парамоновной. Спросить прямо, ухаживаю ли я за ней, означало бы придать знакомству вес, которого князь пока не имел оснований ему придавать. Поэтому он оставил вес мне.
— Хороший собеседник вообще доставляет удовольствие, — сказал я. — Особенно если не позволяет повторять удачные доводы дважды.
— Она красива? — спросил князь.
— Да.
— Алексей Николаевич, вы ответили слишком быстро.
— Красота — самое простое из её достоинств. Для неё не требуется доказательств, достаточно только зрения. Всё остальное приходится замечать в разговоре.
Князь чуть повернул голову.
— И вы хотите, чтобы это заметили на балу? — спросил он.
— Я хочу дать балу шанс.
— Вы невысокого мнения о губернском обществе.
— Напротив, ваше сиятельство. Я настолько высокого мнения о нём, что прошу подвергнуть проверке.
Илларион Петрович взял со стола чистый лист, но пока не коснулся пера. Моё имя он обещал внести почти сразу. С Хлудовыми дело требовало большего. Богатство Парамона Ильича делало его известным, но не превращало Благородное собрание в купеческое. Князю предстояло не просто напомнить обо мне, а предложить устроителям исключение. Исключение всегда нуждалось в причине, даже когда причиной служила прихоть достаточно знатного лица.
— Губернатор может спросить, почему следует пригласить Хлудовых, — сказал князь.
— Скажите, что Парамон Ильич — один из заметных торговых людей города.
— Этого недостаточно. Заметных купцов больше, чем свободного места в залах.
— Тогда скажите правду.
— Какую именно?
— В городе живёт образованная молодая женщина, и сословный список не умеет этого учитывать.
— Это не довод для губернатора, — сказал князь.
— Для губернского предводителя?
— Ещё меньше.
— Значит, придётся воспользоваться вашим именем.
— Вы быстро нашли ему применение.
— Оно уже было крупно напечатано, — сказал я. — Я только определил целевую аудиторию.
Илларион Петрович улыбнулся, но покачал головой.
— Если я попрошу внести Хлудовых по личному желанию, решат, что я намерен оказать купцу особое внимание.
— Вы и намерены.
— По вашей, Алексей Николаевич, просьбе.
Князь взял перо.
— Вы довольно свободно распоряжаетесь и моей репутацией, — сказал он.
Илларион Петрович посмотрел на меня поверх пера.
— Как полностью зовут Хлудова? — спросил он.
— Парамон Ильич Хлудов.
— А дочь?
— Анфиса Парамоновна Хлудова.
Илларион Петрович записал оба имени. Почерк у него был ровный, без хозяйственной изобретательности Михаила Андреевича. Каждая фамилия находилась на одной строке и не пыталась продолжить существование на полях.
— Алексей Николаевич, вы сказали, что купец является приложением, — произнёс князь, не поднимая головы. — Но билет всё равно придётся выдать ему отдельно.
— Так даже лучше, ваше сиятельство. Парамон Ильич не любит зависеть от приложений.
— А дочь зависит от него?
— В вопросе появления на балу — да. В остальных вопросах зависимость постоянно обсуждается обеими сторонами и не всегда с одинаковым результатом.
— Он строгий отец?
— Практичный.
Илларион Петрович хмыкнул. Лист с тремя именами лежал между нами: «Алексей Николаевич Ветров, Парамон Ильич Хлудов, Анфиса Парамоновна Хлудова». Князь ещё не видел Анфису, но уже знал, что она образованна, красива, точна, требовательна к обществу и способна заставить вежливость собеседника обратиться к хорошему воспитанию за поддержкой. Для первого представления сведений было достаточно. Всё остальное ей следовало сообщить самой.
— Я поговорю с губернским предводителем сегодня, — сказал Илларион Петрович. — Ваш билет действительно является простым упущением. С Хлудовыми потребуется отдельное слово, но, думаю, вопрос решится.
— Благодарю вас, ваше сиятельство.
— От их имени тоже?
— Нет. Пока только от своего. Парамон Ильич предпочитает благодарить после получения результата, а Анфиса Парамоновна — после того, как решит, что результат ей нужен.
Князь сложил лист вдвое и убрал во внутренний карман сюртука.
— Если приглашения будут доставлены, вы сопроводите Хлудовых? — спросил он.
— Если Анфиса Парамоновна согласится, — сказал я.
— А если откажется?
— Тогда на балу будет одной умной женщиной меньше, и никто, кроме нас, не узнает причину.
Илларион Петрович поднялся. Я тоже встал. За дверью снова раздался скрип пресса, затем короткий стук. Работники терпеливо позволяли князю обсуждать детали, хотя ни одна из них пока не принесла типографии ни строки набора.
Илларион Петрович надел перчатки.
— Хорошо. Я исправлю недоразумение.
— Их три.
— Ваше уже исправлено. Хлудовы составляют ещё одно.
Я открыл дверь в мастерскую. Егор тут же опустил голову к кассе, хотя литера в его руке находилась над одним отделением подозрительно долго. Климов работал. Рогов тоже. Княжеский визит снова получил трёх свидетелей, но содержание последней части разговора осталось в конторе.
Илларион Петрович остановился возле каталога.
— Его я возвращаю окончательно, — сказал он.
— Жаль. Он хорошо справился с доставкой князей.
— Теперь вам придётся искать другой способ.
Князь посмотрел на меня, но уточнять не стал. В его кармане лежали три имени, одно из которых он знал, второе, вероятно, слышал, а третье уже успело его заинтересовать. Для среды этого было достаточно.
Он попрощался с работниками и вышел во двор. Егор дождался, пока шаги удалятся, затем посмотрел на меня.
— Заказал что-нибудь?
— Пока нет.
— А о чём говорили?
Я взял каталог со стола.
— О распространении печатной продукции среди избранной аудитории.
Климов поднял глаза.
— Что печатать?
— Три именных билета. Но, к сожалению, не у нас.
В четверг типография вернулась к обычной утренней суете. Климов разбирал старые формы, Егор раскладывал литеры, Рогов занимался прессом. После двух дней, проведённых в ожидании князя, стук колёс уже не заставлял мастерскую временно забывать о работе. Князь обещал поговорить с губернским предводителем, но не назначил ни срока, ни способа доставки результата. Билет мог появиться утром, вечером, на следующий день либо не появиться вовсе, если губернское гостеприимство внезапно вспомнит о правилах. Но я его ждал. Поэтому не выходил из дома с утра. После двух дней ожидания князя это уже начинало походить на новую систему управления: всякое значительное событие сперва лишало хозяина возможности покинуть собственное помещение.
После завтрака я открыл сундуки. Одежда Алексея уже успела распределиться по степени пригодности. Дорожные сюртуки сохраняли следы пути и годились для занятий, не предполагавших близкого рассмотрения. Тёмный сюртук, в котором я ездил к Хлудовым и Иллариону Петровичу, подходил для визитов и деловых разговоров. Имелись жилеты, рубашки с высокими воротниками, брюки, сапоги и перчатки. Отдельно висел парадный губернский мундир. За шесть дней мундир едва ли успел изменить размер или политические убеждения. На мне он сидел плотно, воротник держал голову в установленном государством положении, а пуговицы уже были вычищены. Если на билете потребуют парадное платье, вопрос решался без дальнейшего участия с моей стороны: губернское общество увидит тот же мундир, только на этот раз при музыке.
Сюртук был удобнее. В нём можно было свободно поворачивать голову, дышать без предварительного согласования с воротником и при необходимости покинуть помещение быстрее, чем того ожидал церемониал. Однако бал в Благородном собрании устраивали губернатор и губернский предводитель по официальному случаю. Появиться там в обычном сюртуке означало бы либо продемонстрировать американскую независимость, либо сообщить окружающим, что у меня нет подходящей одежды. Первая версия продержалась бы до первой встречи со знатоком формы. После этого общество получило бы вторую и распространило её значительно успешнее любой типографии.