"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 35
Я взял томагавк ближе к головке, затем перехватил рукоять за конец. Вес сразу потянул кисть вниз. После нескольких пробных движений рука нашла удобное положение. Оружие лежало в ладони уверенно, и этого оказалось достаточно, чтобы сорокалетний здравый смысл уступил место занятию, которому трудно подобрать уважительную причину.
Я встал перед зеркалом, развернул плечи и поднял томагавк. Молодое лицо Алексея приобрело суровое выражение. Я опустил подбородок, прищурился и повернулся боком. Получился человек, способный либо вести переговоры с индейским вождём, либо требовать у хозяина постоялого двора горячую воду. Я сделал осторожный замах. Головка потянула руку дальше, чем я рассчитывал, рукоять скользнула по ладони. Второй рукой удалось поймать её возле самого пола. Лезвие остановилось рядом с сапогом.
Дальнейшее освоение американского оружия я ограничил движениями меньшего размаха. Перебросить томагавк из руки в руку получилось со второй попытки. Во время третьей он ударился об ножку кресла. Я осмотрел дерево, убедился, что следа нет, и вернулся к зеркалу. Для полноты картины надел зелёные очки.
В отражении стоял молодой мужчина в расстёгнутой рубахе, с зелёными стёклами на носу и томагавком в руке. На кровати вокруг него лежали парадный мундир, маленькие мокасины, компас, рубахи и листок с черепом. Если Алексей собирал всё это сознательно, у него имелось чувство порядка, которое дневникам передать не удалось.
Я снял очки и положил томагавк на стол. Взрослая часть занятия требовала привести одежду в порядок. В боковом отделении сундука нашлась щётка для платья. Я расправил мундир на кровати и провёл щёткой по рукаву. Из сукна поднялась пыль. Второй взмах отправил её на чистую рубаху, лежавшую рядом.
Рубаху пришлось убрать. Я перенёс мундир ближе к окну, постелил под него старую дорожную накидку и начал снова. Пыль выходила из швов охотнее, чем с открытого сукна. Я чистил воротник, плечи, спину и фалды, стараясь вести щётку в одном направлении. Через несколько минут правая сторона выглядела лучше левой. Ещё через несколько — обе выглядели одинаково, хотя я уже перестал понимать, стало ли лучше.
Пуговицы я протёр сухим полотняным платком. Первая посветлела. Вторая тоже. На третьей платок зацепился за край, и мне пришлось долго освобождать нитку, удерживая мундир коленом. Каждую пуговицу я проверил пальцами. Все держались. Эта небольшая удача дала больше уверенности, чем весь дневной производственный аудит.
Затем я надел мундир. Высокий воротник прижал шею, плечи расправились сами, фалды потребовали держаться осторожнее возле мебели. Пуговицы застегнулись без труда. В зеркале появился молодой губернский дворянин, который провёл пять лет в Америке, пережил океан, почтовую карету и самостоятельную чистку собственной парадной одежды. Последнее испытание оставило на левом рукаве светлую полоску. Я прошёлся по ней щёткой ещё раз.
До наряда Сергея Петровича результат не дотягивал. До дорожного сюртука уже не опускался. Для человека, приехавшего из американской прерии, этого вполне хватало. В какой именно части Америки жил Алексей, город пока не знал. Я тоже. На случай вопросов требовалось приготовить несколько объяснений. Долгая дорога была чистой правдой. Спешный вызов больного дяди тоже. Пять лет за океаном объясняли отвычку от местного порядка. Русские дороги могли отвечать за пыль, Атлантика — за складки, Америка — за всё остальное.
Я попробовал каждую фразу вслух.
— Прошу простить дорожный вид. Я ехал по спешному вызову Михаила Андреевича.
Звучало достойно и сразу напоминало о покойнике. Для молебна это могло оказаться уместным, хотя превращать смерть дяди в средство ухода от разговора мне не понравилось.
— За пять лет в Америке я успел отвыкнуть от наших губернских требований.
Эта фраза объясняла слишком многое и приглашала собеседника выяснить, от чего именно я отвык.
— Парадное платье путешествовало дольше хозяина.
Последнее объяснение было бессмысленным, зато не требовало подробностей. Я оставил все три. Хорошая отговорка зависела от слушателя сильнее, чем от содержания.
Мундир я снял, ещё раз прошёл щёткой по спине и расправил на двух креслах возле окна. Брюки сложил рядом, галстук и рубаху положил отдельно. Сапоги требовали чистки, однако заниматься ими с томагавком на столе уже казалось нарушением правильной последовательности вещей.
Я завернул американские мелочи и вернул их в сундук. Мокасины легли рядом с зелёными очками, компас — в мешочек, листок с черепом — между рубахами. Происхождение каждого предмета оставалось неизвестным. Этим вечером им хватило одной обязанности: доказать, что Алексей действительно привёз из Америки больше, чем документы и дурные финансовые решения.
Томагавк я унёс в кабинет. Прятать его в сундук после недавних упражнений не хотелось, оставлять на столе тоже. На верхней полке шкафа нашлось свободное место. Я положил топор вдоль стены, рукоять повернул наружу, чтобы его можно было снять, не перебирая книги и папки. Перед сном я вернулся в спальню и осмотрел приготовленную одежду. При свечном свете мундир выглядел вполне прилично. Утро могло изменить оценку, однако другого парадного комплекта у меня всё равно не было.
Я погасил свечу. Мундир остался проветриваться возле окна.
Утром мундир выглядел лучше, чем я ожидал, и хуже, чем выглядел вечером при одной свече. Дневной свет обнаружил на правой фалде две бледные полосы, на плече — пыль, которую щётка только распределила тоньше, а возле нижней пуговицы — небольшое пятно неизвестного происхождения. Я попробовал пройтись по нему сухим платком. Пятно посветлело по краям и стало заметнее в середине. После второй попытки оно приобрело законченный вид и право остаться. Иного парадного платья всё равно не было.
Я надел рубаху, жилет и мундир, завязал галстук перед зеркалом, развязал и завязал снова. Со второй попытки узел получился менее красивым, зато перестал напоминать перевязку после ранения. Высокий воротник удерживал голову в положении, которое должно было выражать дворянское достоинство, даже если сам дворянин хотел посмотреть себе под ноги. Алексей, заказывая этот комплект, либо обладал более тонкой шеей, либо считал свободное дыхание необязательным условием официального выхода.
Пуговицы застегнулись все. Это уже превосходило мои ночные ожидания. Я повернулся перед зеркалом сначала одним боком, потом другим. Издали мундир выглядел прилично. Вблизи — нарядом, который проделал долгий путь и не успел попасть в руки опытной прислуги. Последнее соответствовало истине настолько полно, что я решил не бороться с достоверностью.
Перед выходом я заглянул в кабинет. Рукоять томагавка выступала с верхней полки шкафа. Вечером она придавала комнате оттенок американского приключения; утром смотрелась частью имущества, которое следовало держать подальше от случайных посетителей. Я поправил оружие, задвинув его глубже, и закрыл дверь кабинета.
До собора оставалось достаточно времени, но идти пешком в парадном мундире через незнакомый город мне не хотелось. Я нанял извозчика возле перекрёстка. Я назвал место уверенно — избавил собеседника от лишних вопросов. Извозчик кивнул, дождался, пока я устроюсь, и тронул лошадь.
Первые две улицы прошли без происшествий. На третьей впереди показался тяжёлый воз. Его колёса медленно перемалывали сухую землю, поднимая за собой густую серую пыль. Наш извозчик крикнул вознице, принял вправо и обогнал телегу именно в том месте, где пыль стояла плотнее всего. Я успел отвернуть лицо. Мундир отвернуться не смог.
Серое облако прошло по рукаву, груди и коленям. Часть пыли ушла дальше, часть решила сопровождать меня до собора. Я провёл ладонью по сукну и оставил на нём длинный след. Пришлось остановиться. Ещё несколько таких улучшений могли превратить парадный мундир в наглядную историю моего пути от дома.
На следующем повороте навстречу проехала карета. За ней двигались ещё две коляски и открытые дрожки. Лошади били копытами по сухой дороге, колёса поднимали новую пыль. К тому времени, когда показалась соборная площадь, нижняя часть мундира приобрела тот же оттенок, что сапоги, сиденье и большая часть города. Ночью я мог не чистить его вовсе.