"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 34

Оставались деньги от продажи. На несколько минут они показались настоящим запасным выходом. Если часть суммы лежала в банке, у доверенного лица или в каком-нибудь американском предприятии, документы могли находиться среди бумаг. Я перебрал паспорт, письма, расписки и листы с английскими печатями. Некоторые подтверждали пребывание, другие содержали адреса и платежи, однако ни один не давал понятного права явиться за капиталом.

Дневник тоже не оставлял деньги в России. Алексей брал их с собой. Они предназначались для дороги и самостоятельной жизни за океаном. Куда именно ушла основная сумма, из этих страниц я не понял. Записи становились английскими, внутренние ссылки множились, а знакомые цифры появлялись рядом с незнакомыми фамилиями. Это требовало другого вечера и уже выработанной привычки к почерку.

Я не стал превращать отсутствие ответа в доказательство разорения. Где-то в Америке могли оставаться люди, счета или обязательства. Но я не знал ни одного человека, которому мог бы написать без риска немедленно выдать своё незнание. Не имел документа, обещавшего мне деньги. Не понимал, в каком городе следовало начинать поиски. Америка существовала пока как набор адресов, расходов и подлинный каталог, которым утром удалось впечатлить Егора.

Я посмотрел на каталог, лежавший у края стола. В мастерской он представлялся частью будущего. В кабинете, рядом с дневниками и денежной книгой, снова стал чужой вещью, привезённой продавшим ради Америки всё своё прошлое человеком. Зачем он вернулся, я ещё не знал. Письмо Михаила Андреевича объясняло спешку, но не объясняло, почему у Алексея не нашлось собственных средств или дел, удерживавших его за океаном. На этот вопрос дневники пока отвечать не собирались.

Я сложил тетради, вложил между страницами лист с выписанными датами и вернулся к денежной книге. В ней всё было проще. Сто рублей свободного запаса. Четыре или пять недель. Три работника, которым я обещал платить без задержек. Кредитор, согласившийся ждать до Покрова. Типография без единого заказа. До этого вечера Америка оставалась в моей голове запасной дверью. Человек уже пересёк океан один раз, имел бумаги и прожил там около пяти лет. Можно было представить, что за чужой биографией скрывается готовая жизнь, к которой достаточно вернуться.

Теперь выяснилось, что прежнюю русскую жизнь Алексей продал, а американскую мне ещё предстояло хотя бы понять. Для новой дороги требовались деньги, которых нельзя было взять из жалованья работников, бумаги или ремонта пресса. Даже если бы я потратил весь остаток, пришлось бы бросить единственное имущество, способное приносить доход, и отправиться через океан искать то, существование чего ничем не подтверждалось. Я закрыл денежную книгу. В Америку мне было не за чем ехать.

И не на что.

Я уже сделал шаг к двери кабинета, когда вспомнил о завтрашнем молебне. Двадцать второго августа в главном городском соборе служили молебен по случаю годовщины коронации государя. Новому наследнику Михаила, дворянину и владельцу типографии, присутствовать следовало непременно либо почти непременно — Фёдор Иванович умел оставлять человеку свободу именно там, где пользоваться ею было неразумно.

Идти мне не хотелось. За два дня я едва научился открывать собственную дверь и ещё ни разу не присутствовал на службе, порядок которой знал лишь по книгам, фильмам и нескольким случайным посещениям церкви в прежней жизни. Русское губернское общество собиралось под одной крышей, а мне предстояло угадывать, в какой миг креститься, когда кланяться и куда девать руки. Ошибка в мастерской портила лист бумаги. Ошибка в соборе могла испортить человека целиком, по крайней мере в глазах тех, кто потом рассказывал о ней за обедом.

Остаться дома тоже не получалось. Лапшин уже сообщил о моём приезде тем, кому счёл нужным: Хлудов нашёл меня в первый же вечер, а утром трое работников пришли выяснить, существует ли у типографии хозяин. Город составлял обо мне мнение с неприятной скоростью. Пропущенный молебен давал ему готовое объяснение: американец вернулся, наследство принял, приличиями пренебрёг. Присутствие хотя бы позволяло увидеть первых рассказчиков прежде, чем они начнут работу. Я решил идти.

Следующей задачей стала одежда. Лапшин упоминал парадный мундир так уверенно, будто я уже заранее понимал, о чём идёт речь. Я тогда кивнул. За два дня этот приём несколько раз спасал разговор и всякий раз создавал работу на вечер.

Большой дорожный сундук стоял в спальне у стены. Я перенёс свечу, поднял крышку и некоторое время рассматривал содержимое. Сверху лежали рубахи, галстуки, жилеты, брюки и дорожные сюртуки. Алексей складывал вещи аккуратно либо пользовался услугами человека с более твёрдыми представлениями о порядке. Морская дорога и русская карета внесли свои поправки: ткань смялась, воротники потеряли форму, в углах скопилась пыль.

Я вынимал одежду по одному предмету и раскладывал на кровати. Один сюртук уже служил мне в дороге и сохранял на подоле следы последних почтовых станций. Другой выглядел приличнее, хотя складки на спине обещали остаться при нём до встречи с утюгом и тем, кто умел утюгом пользоваться. Несколько жилетов обладали более уверенным видом, чем весь остальной гардероб, однако ни один жилет не мог явиться на молебен самостоятельно.

Я вспомнил Сергея Петровича в передней Лапшина. Тёмная одежда сидела на нём без заметной складки, галстук был завязан точно, перчатки выглядели свежими. На городских улицах мне попадались и другие господа: чистые воротники, гладкие шляпы. Я покачал головой и снова взглянул на своё имущество. У меня имелись свеча, дорожный сундук и зеркало, показывавшее правду без малейшего почтения к дворянскому достоинству.

Под повседневной одеждой лежал длинный полотняный чехол. Я развязал на нём тесёмки и вынул мундир. Плотное сукно сохранило форму, высокий воротник стоял жёстко, металлические пуговицы тускло отражали свет свечи. К нему прилагались подходящие брюки и остальные части полного комплекта. Цвет при вечернем освещении определить было трудно; впрочем, для завтрашнего утра важнее было другое. Вещь выглядела официальной. Рядом с дорожными сюртуками она обладала несомненным преимуществом: её назначение угадывалось даже мной, хотя я не знал правил губернских мундиров.

Я приложил мундир к себе и посмотрел в зеркало. Плечи совпали, рукава тоже. Алексей заказывал одежду для того же тела и тем самым впервые оказал мне услугу, не требовавшую расшифровки дневников. На сукне виднелась дорожная пыль, возле одного кармана прилипла светлая нитка, пуговицы нуждались в чистке. Иного парадного платья в сундуке не обнаружилось. Выбор завершился без голосования. Я отложил мундир на спинку кресла и продолжил разбирать вещи.

В жестяном футляре лежали зелёные дорожные очки. Я надел их и оглядел комнату. Свеча побледнела, стены приобрели нездоровый оттенок, а мундир сразу стал выглядеть хуже. Очки отправились обратно в футляр. Следом нашлась пара мягких мокасин, расшитых бисером. Я приставил один к ступне. Он заканчивался раньше моих пальцев и годился владельцу заметно меньшего роста. Догадываться о происхождении этой пары я не стал.

Латунный карманный компас лежал в небольшом мешочке. Стрелка долго качалась, затем выбрала направление и через несколько секунд передумала. Я повернул корпус. Стрелка снова принялась искать север с таким отношением к срокам, которое Климов запретил бы в мастерской. Компас я положил возле очков.

Американский листок с размеченным человеческим черепом обнаружился между рубахами. Череп делился линиями на участки, возле каждого стояли английские подписи. Часть слов я понял: осторожность, честолюбие, привязанность, расчёт. Я посмотрел на собственную голову в зеркале, провёл пальцами над виском и решил, что Алексей интересовался устройством человека. Листок лёг на кровать.

На самом дне сундука лежал свёрток из промасленной ткани. По форме он напоминал инструмент. Я развернул первый слой, почувствовал запах масла и увидел деревянную рукоять. Из ткани вышла небольшая стальная головка с лезвием с одной стороны и тяжёлым обухом с другой. Томагавк. Он был легче обычного топора, хотя игрушкой его назвать не получалось. Лезвие сохранило остроту, на стали имелись царапины, рукоять потемнела от рук. Ни перьев, ни серебряных украшений, ни прочей театральной Америки при нём не находилось. Вещь предназначалась с одинаковой деловитостью рубить дерево, забивать колья или причинять человеку неприятности.