"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 22

— Да.

— Проценты?

— Шесть на сто в год.

Хлудов отвечал без нажима. Каждый раз он сообщал только то, о чём я спрашивал, и ждал следующего вопроса. Он не пытался напугать меня суммой. Сумма прекрасно справлялась сама.

— Михаил Андреевич оставил вам расписку?

— Крепостное заёмное письмо.

— Только его?

Парамон Ильич приподнял второй край папки.

— И закладную крепость на этот дом.

Я посмотрел на стены кабинета. За одной находилась контора, за другой начинался коридор, ведущий к жилым комнатам. Дальше стояла пустая мастерская с прессом, который ещё недавно казался главным имуществом. Теперь выяснилось, что пресс был частью ответа на чужой вопрос.

— Что именно входит в заклад? — спросил я.

— Дом, двор, жилое крыло и типография с главным имуществом при ней.

— Пресс?

— В описи.

— Кассы?

— В описи.

— Шрифты?

— Там же.

— Вы пришли забирать их сегодня?

Хлудов нахмурился.

— Самовольно я из вашего дома ничего не возьму, Алексей Николаевич.

Он впервые подчеркнул слово «вашего». Не из вежливости. Парамон Ильич отделял то, что принадлежало мне сейчас, от того, что мог получить по закону после взыскания.

— Тогда чего вы хотите сегодня?

— Убедиться, что наследник приехал, знает о долге и не распорядится заложенным имуществом прежде, чем мы договоримся.

— Первого вы уже добились. Со вторым только что закончили. Для третьего придётся объяснить, какие намерения вы мне приписываете.

— Я вас не знаю.

— Это взаимно.

— Потому и пришёл.

В его логике не было личной неприязни. Незнакомый наследник вернулся из Америки, получил дом и мог за одну ночь продать движимое имущество, заложить его вторично или уехать. Хлудов не обвинял меня ни в одном из этих намерений. Он просто не видел причины заранее считать меня порядочным. С деловой точки зрения подход был неприятный, но знакомый.

— Допустим, я завтра вывезу пресс, — сказал я. — Что вы сделаете?

— Обращусь куда следует.

— И вернёте его?

— Верну стоимость.

— Через суд?

— Если вы вынудите.

— Значит, в данный момент вы не требуете немедленно освободить дом.

— Я требую исполнить обязательство.

— Срок?

— Уже вышел.

— Я спрашиваю, сколько времени вы даёте мне на ответ.

Хлудов провёл большим пальцем по краю сложенного листа.

— До ответа мы ещё не дошли.

— Мы сидим за моим столом, между нами лежит папка, и вы начали разговор с продажи дома. Мне казалось, ответ интересует вас с самого порога.

— Меня интересует ясность. Вы видели бумагу?

— Нет.

— Тогда сначала посмотрите.

Он развернул лист, повернул его ко мне и придвинул через стол. Бумага остановилась возле моей руки. Чернила побурели, на нижнем сгибе темнели подписи и отметки. В верхней строке стояло имя Михаила Андреевича Ветрова, следом — имя Парамона Ильича Хлудова. Я наклонился ближе. При одной свече строки сливались, и Хлудов без просьбы подвинул второй подсвечник. Теперь я различил сумму: тысяча восемьсот рублей серебром. Рядом были обозначены шесть процентов и срок — первое августа 1841 года.

Ниже начиналось описание заложенного имущества. Я прочёл слова «городской дом», затем «типография», «двор» и «жилое строение». Железный пресс, наборные кассы и прочий инвентарь шли отдельной описью. В самом низу стояли подписи. Хлудов убрал ладонь с бумаги и откинулся в кресле. Он больше не торопил меня. Угроза, произнесённая у двери, получила сумму, срок и имущество. Под моими пальцами лежал документ, по которому стол, кабинет, мастерская и дом могли пойти в продажу.

Я дочитал описание имущества до конца, вернулся к сумме и ещё раз проверил дату. Цифры не изменились. Тысяча восемьсот рублей серебром, шесть процентов, срок — первое августа. В прежней жизни после третьего просмотра неприятного договора обычно находился пункт, который не заметили юристы, или хотя бы человек, которому можно было позвонить и поручить поиски такого пункта. Здесь юристом на ближайшее утро назначался Лапшин, телефона не имелось, а Хлудов сидел напротив и терпеливо следил, как я знакомлюсь со стоимостью собственного наследства.

Я осторожно отодвинул лист.

— Вы сказали, что пришли предупредить, чтобы до продажи не дошло.

— Сказал.

— Значит, кроме немедленной уплаты вы допускаете другой исход.

Хлудов не ответил сразу. Он взял бумагу, сложил её, провёл пальцем по краю, выравнивая лист. До этой минуты он сообщал о долге охотно и точно. Теперь вопрос впервые коснулся чего-то, что не было записано в заёмном письме.

— Допускаю, — сказал он.

— Какой?

— Михаил Андреевич должен был с вами поговорить.

— Михаил Андреевич много чего должен был сделать до моего приезда. Смерть оказалась сильнее его намерений.

Хлудов поднял на меня глаза. Упоминание смерти не смягчило его, но заставило немного ослабить пальцы на бумаге.

— Мы с ним говорили о моей дочери, — произнёс он.

Я подождал продолжения. Парамон Ильич тоже помолчал, видимо полагая, что одной дочери уже достаточно, чтобы я понял предложение. Между нами стояли две свечи, лежало крепостное заёмное письмо, и находилась невидимая молодая женщина, которую отец ввёл в разговор сразу после закладной крепости.

— Как зовут вашу дочь? — спросил я.

— Анфиса Парамоновна.

— Михаил Андреевич был с ней знаком?

— Разумеется.

— И какое отношение Анфиса Парамоновна имеет к его долгу?

Хлудов положил сложенный лист на папку.

— Прямого отношения не имеет.

— Это обнадёживает.

— Михаил Андреевич обещал познакомить вас после возвращения.

— Только познакомить?

— А что ещё он мог обещать за взрослого человека?

Вопрос прозвучал резко, однако ответ мне понравился больше самого замысла. Хлудов по крайней мере не утверждал, будто Михаил распорядился моей женитьбой вместе с домом и типографией. У покойного дяди имелись широкие представления о наследстве, но до передачи племянника по описи он не дошёл.

— Предположим, мы познакомились бы, — сказал я. — Что дальше?

— Дальше вы сами бы увидели.

— Парамон Ильич, вы начали этот вечер с продажи дома. Не заставляйте меня теперь угадывать середину предложения.

Он посмотрел на меня хмуро, но сдержался. Незнакомому дворянину купец мог предъявить долговую бумагу, однако говорить с ним как с приказчиком не собирался. Вежливость Хлудова не делала его мягче. Она лишь не позволяла давлению терять приличную форму.

— Если бы вы с Анфисой Парамоновной пришлись друг другу по сердцу, и дело дошло до добровольного брака, — сказал он, — я дал бы этот долг за нею в приданое. Заёмное письмо вернул бы вам. Закладную освободил.

Я посмотрел сначала на Хлудова, затем на папку у него на коленях. Предложение было составлено просто: я получал жену, дом и отсутствие долга; Хлудов — зятя-дворянина и устроенную дочь. В прежней жизни такую сделку непременно назвали бы объединением интересов двух сторон. Внизу презентации мелким шрифтом пришлось бы указать, что одна из сторон является человеком и в переговорах не участвует.

— Анфиса Парамоновна знает о вашем соглашении с Михаилом Андреевичем?

— О долге — нет.

— А о том, что его собирались включить в её приданое?

— Нет.

— Обо мне?

— Знает, что племянник Михаила Андреевича жил в Америке. Более ей знать было незачем, пока вы не приехали.

Он ответил без смущения. Хлудов не считал, что обманывает дочь. По его логике замысел ещё не стал событием, а значит, сообщать о нём было рано. Сначала следовало привезти предполагаемого жениха из-за океана, проверить, не исчезнет ли он вместе с заложенным прессом, и только после этого тревожить Анфису Парамоновну семейными новостями.

— Вы предлагаете мне познакомиться с вашей дочерью, зная, что отказ оставит меня без дома.

— Я вам отказом не угрожаю. Долг существует отдельно.

— Пока вы не поставили их рядом.