"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 113

— Преступления продаются лучше политики?

— В некоторые дни политика тоже становится преступлением. Такое редактору особенно удобно.

Князь усмехнулся, но перебивать не стал.

— Они поняли простую вещь, — продолжил я. — Большинство людей не просыпается утром с желанием получить полный отчёт о состоянии мира. Им нужна одна история, ради которой стоит купить лист. А если на соседней колонке найдётся ещё две — завтра они снова посмотрят на продавца.

За окном прошёл экипаж. Колёса глухо застучали по улице и стихли. Илларион Петрович подвинул к себе чашку.

— Что печатает эта газета?

— Городские происшествия. Полицейские суды. Объявления. Спорт. Всё, что происходит достаточно близко, чтобы читатель мог представить улицу, дом или человека.

— Значит, серьёзностью они пожертвовали ради любопытства?

— Не совсем.

Я повернул чашку за ручку.

— Любопытство существует независимо от редактора. Можно его презирать и отдать читателя соседней газете. Можно использовать и вместе с историей о пожаре напечатать то, что редактор считает действительно важным.

Князь посмотрел на меня поверх чашки.

— А читатель заметит?

— Иногда.

— Убедительно.

— Никто не обещал стопроцентного результата.

Илларион Петрович поставил чашку.

Я вспомнил огромные рекламные бюджеты, аналитические панели, процент дочитывания, стоимость перехода и тысячи специалистов, которые через двести лет будут с очень умными лицами заново открывать то, что нью-йоркский газетчик обнаружил, продавая лист за один цент: человеку сначала требуется причина посмотреть. Из всего этого XIX веку пока хватало мальчишки с пачкой газет.

— А почему именно один цент? — спросил князь.

— Чтобы решение о покупке занимало меньше времени, чем чтение заголовка. Цена должна быть достаточно мала, чтобы человек не обсуждал её с собой.

— Вы говорите уже не о газетах.

— О газетах тоже.

Я взял со стола чистый обрезок бумаги.

— Представьте две одинаковые новости. В одной газете они спрятаны внутри длинного официального сообщения. В другой редактор начинает с того, что произошло с конкретным человеком. Событие одно. Факты те же. Но вторую человек дочитает.

— Вы это называете честным?

— Если факты не меняют — да. Порядок рассказа не обязан быть скучным.

Илларион Петрович некоторое время смотрел на бумагу у меня в руке.

— Ваша типография поэтому так много времени тратит на вид листа?

— Отчасти. Напечатать слова — техническая работа. Нужно ещё сделать так, чтобы человек захотел их прочесть.

— Приглашение Сабурова? Мне о них уже рассказали.

— Именно. В нём почти нечего сообщать: место, время, имя хозяина. Но человек сначала видит вещь, а уже потом читает.

Князь провёл пальцем по краю книги.

— А если применить ваш американский принцип к чему-нибудь более серьёзному, чем приглашение?

— Он и там работает, — заверил я.

— Например?

Я подумал.

— Благотворительное объявление. Можно написать, что комитет собирает пожертвования. Это правда. А можно показать, кому именно нужны деньги и что изменит один рубль. Тоже правда. Во втором случае у читателя появляется причина дочитать до суммы и адреса.

— И дать рубль.

— Возможно. Печатник за эту часть отвечать не может.

— Удобная граница.

— Необходимая. Иначе пришлось бы брать деньги только за успешные человеческие решения. Я бы разорился гораздо раньше Михаила Андреевича.

Князь улыбнулся.

— Вы сказали: четыре страницы?

— Насколько знаю — да.

— И всё это продают за один цент?

— Да.

— Большой тираж?

— Очень большой.

Я не стал называть цифру, которой не знал с достаточной уверенностью.

Илларион Петрович взял оставленный мной обрезок.

— Значит, цена падает, читателей становится больше, объявления дорожают, и газета получает возможность снова держать низкую цену?

— Примерно.

— Любопытная конструкция.

— Самая неприятная её часть в том, что она работает.

Князь положил бумагу.

— Почему неприятная?

— Потому что после этого нельзя объяснять плохую продажу одним лишь отсутствием просвещения у покупателей.

С улицы донёсся стук колёс. Экипаж остановился возле дома. Илларион Петрович повернул голову к окну. Через минуту в коридоре послышались шаги. Слуга вошёл с небольшим сложенным листом на подносе.

— От поручика Сабурова, ваше сиятельство.

Я поднялся и взял записку. Почерк Сабурова занимал бумагу значительно свободнее моего. Он сообщал, что Сомова представляет корнет, уже бывавший у меня по типографскому делу. Дальше стояли место и час завтрашней встречи. Место было нейтральным; добраться туда от дома можно было без отдельной экспедиции через половину города. Я перечитал записку и положил возле своего списка.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

— Знаете его?

— Знаю, — ответил я. — Недавно печатал ему билеты и программу.

Я дописал на листе возле первых трёх вопросов две строки из записки и зачеркнул сами вопросы. Остались другие: «Чего требует Сомов?», «Что именно считает оскорблением?», «Можно ли закончить объяснением?», «Собирается ли Сомов стрелять?» Ниже черты: «Если не договоримся: оружие, расстояние, порядок, врач». Возле врача уже стоял мой знак вопроса.

Я сложил лист.

— Благодарю вас, ваше сиятельство.

Илларион Петрович кивнул.

— Если завтра договоритесь, — сказал он, — большая часть сегодняшних вопросов вам не понадобится.

— Буду считать это лучшим результатом подготовки, — заверил я.

Глава 3

В понедельник мастерская работала с утра, и к тому времени, когда мне пришлось её оставить, отсутствие хозяина уже перестало быть событием. Я сказал Климову, что вернусь после обеда, поднялся в кабинет за сюртуком и взял лист, на котором со вчерашнего дня стояли вопросы к секунданту Сомова.

Встречались на нейтральной территории, в небольшой отдельной комнате при трактире. Стол здесь оказался рассчитан на четверых и занимал почти всё пространство между окном и стеной. На белёной печи темнела длинная трещина, возле окна стоял третий стул, явно принесённый из другой комнаты и забытый за ненадобностью. За дверью время от времени проходил половой; доски в коридоре отзывались на каждый шаг, потом снова становилось слышно, как в общем зале звякает посуда. На стол поставили воду и два стакана.

Корнет уже ждал меня. Несколько дней назад мы сидели друг против друга в конторе типографии и обсуждали, как уместить содержание благотворительного вечера в складную программу. Теперь перед ним лежали перчатки, передо мной — список вопросов, а предметом работы были два офицера и два пистолета. Мы поздоровались. Корнет придвинул стул, я сел напротив и положил лист рядом с локтем.

Первым на нём стояло: «Чего требует Сомов?» Я с этого и начал. Корнет изложил дело значительно короче Сабурова. Павел Дмитриевич услышал при посторонних, что он врёт. Слово было произнесено достаточно громко, свидетелей хватало, и теперь требовалось, чтобы Сабуров взял его назад. Я уточнил, чего именно должно касаться это отречение: самого слова или того смысла, который ему придал Сомов.

Корнет немного отодвинул стакан, стоявший перед ним, и объяснил подробнее. Второй куплет в требования Павла Дмитриевича не входил. Он не собирался заставлять Сабурова признавать правильность исполнения и не требовал от него суждения о своих музыкальных достоинствах. Речь шла о другом. При свидетелях прозвучало слово, которое можно было понять как обвинение во лжи. Именно это обвинение Павел Дмитриевич требовал снять.

Я посмотрел на лист. Сверху уже было записано со слов Сабурова: «Врёте песню». Чуть ниже я вчера написал: «Лжецом не называл».

— Если Николай Аркадьевич подтвердит, что честности Павла Дмитриевича не касался?

Корнет ответил подробнее. Подтверждение должно было быть таким же определённым, каким оказалось оскорбление. Сомов не соглашался принять объяснение, из которого следовало бы лишь, что они с Сабуровым по-разному поняли одно слово. Он хотел услышать, что его во лжи не обвиняли. Я записал на полях: «Во лжи не обвинял». Потом спросил о свидетелях.