Капралъ (СИ), стр. 47

— На месте не сидеть! Меняйте позиции! — рычал я. — Впустую порох не жечь, прицелься, потом стреляй!

Над батареей висел пороховой дым, и пруссаки палили туда, где вздымались новые облачка дыма. Вот только нас там уже не было, мы меняли укрытие после каждого выстрела. Сражайся мы по артикулу, плотным строем, плутонгами, нас давным-давно подняли бы на штыки. Или просто расстреляли издали. А так у нас оставались шансы.

Я чувствовал себя загнанной в угол крысой. Отступать нам уже поздно, остаётся только сопротивляться, и мы сопротивлялись изо всех сил.

Егорка тем временем вёл свой десяток на указанную позицию. Солдаты перебегали через ложбину по двое, залегали в траве, в кустах, и со стороны казалось, что там вообще никого нет. Зато гусары, маячившие вдалеке, обратили внимание на канонаду, которая тут не прекращалась, и отправили небольшой разъезд.

Я смотрел туда, не отрываясь, даже перестал стрелять по неприятелю, здесь пока справлялись капралы. Вот несколько гусар на рысях скачут сюда, вот один из солдат вскидывает фузею. Его товарищ кладёт руку на ствол, стрелять ещё рано. Гусары приближаются. Егорка приказывает открыть огонь, и солдаты стреляют по лошадям.

Одного залпа хватило, чтобы разъезд отвернул, потеряв половину всадников. Вернутся, это непременно, но если бы я не отправил людей на фланг, гусары ворвались бы к нам в тыл.

— Господин сержант! Ещё попёрли! — крикнул Волков.

Я выглянул и посмотрел на фронт, где пехота в синих мундирах строилась для атаки. Навскидку — человек сто, может, чуть больше. Соотношение явно не в нашу пользу, пусть не сорок на одного, но тоже серьёзно. Вот теперь можно и из пушки бахнуть. То есть, из гаубицы.

— Картечью! Пали! — приказал я.

Артиллеристы только этого и ждали. Ткнули пальником, присели. Гулко бахнуло, я, к счастью, успел закрыть уши и раскрыть рот. Строй пруссаков изрядно поредел, но своего намерения они не оставили, их офицер взмахнул шпагой и пруссаки пошли на нас, как на параде.

— Единорог готов! — крикнул канонир.

— Пали! — гаркнул я.

Вдарил единорог. Натиск пехоты он тоже не остановил, но если бы не пушки, нам бы пришлось туго. Как только дым немного рассеялся, снова защёлкали фузеи. Офицеров уже выбили, я видел, как их утаскивают назад, строем командовали теперь только пара капралов, которые маячили позади, за солдатскими спинами, так, что не достанешь.

Они подошли вплотную, к нашему импровизированному вагенбургу, завязалась рукопашная. Пришлось и мне взяться за протазан, куда более полезный в такой ситуации.

Первый пруссак заскочил на опрокинутую пушку и тут же получил штыком в грудь от Никифора, затем, ругаясь по-немецки, полезли остальные. Я ткнул протазаном в лицо коренастому солдату, Трифон рядом со мной ударил противника штыком в горло. Один из артиллеристов снова взялся за банник, пока остальные торопливо перезаряжали орудие, но фехтовальщик из него вышел неважный, какой-то усатый старик заколол его штыком, чтобы в следующее мгновение свалиться с разбитой головой. Схватка шла ожесточённая, мы рвали друг дружку едва ли не зубами, и я сам махал протазаном с усердием боевой машины, не знающей усталости.

Единорога перезарядили как раз вовремя, и Волков отдал приказ стрелять сразу же, волна картечи смела задние ряды наступающих пруссаков. Остальные начали отступать, и всё затихло так же внезапно, как началось, но я знал, что это ненадолго. У нас минус четверо и один канонир, у пруссаков потерь гораздо больше, но это утешение слабое.

— Кремни проверить! — прохрипел я. — Патроны! У кого сколько?

— Пять осталось!

— Семь!

— Кончились, господин сержант!

Убитых и раненых пришлось немного обобрать, патроны поделили по-братски, точно как и остатки воды во фляжках. Жажда мучила всех без исключения, порох на губах и языке сушил горло. Ничего не поделаешь, когда в суматохе скусываешь патрон зубами — порох непременно лезет в рот.

— Мимо стрелять запрещаю, всем понятно? — пошутил я, оскалив зубы в широкой ухмылке. — Давайте, братцы, каждый ещё по десятку немцев убьёт, авось и пропетляем…

Солдаты не отвечали, сидели в укрытиях, тяжело дыша. На шутки сил не было даже у Никифора. На фланге немного постреливали, но гусары ещё не решились ударить в полную силу, не зная наверняка, сколько человек им противостоит. Знай они, что на том направлении их поджидает всего десяток солдат, они давно бы опрокинули их и заняли батарею. Но фланг пока держался, Егорка делал всё правильно.

Порыв ветра разметал клочья дыма, мы увидели в тылу опрокинутый обоз, тот самый, маркитантский, со спиртом. Его, точно муравьи, облепили солдаты. Бочки рубили топорами и тесаками, черпали котелками, наливали в шляпы, пили из сложенных ладоней, будто из родника, а не из бочки со спиртом. Вокруг носился и что-то орал офицер, и ветер доносил до нас обрывки его бесполезной ругани.

Солдаты смотрели на этой, как заворожённые, и я скорее почувствовал что-то, чем понял.

— Не сметь, — глухо процедил я.

Первым шевельнулся Никифор, не отрывая взгляда от того обоза.

— Не сметь, — повторил я чуть громче и злее.

Он сорвался и побежал, за ним подскочили ещё трое, я тоже вскочил, подсёк одному из них ноги древком протазана, солдат растянулся на земле.

— Стой, сука! — взревел я, но Никифор бежал, петляя, как заяц.

Ещё двое солдат бежали за ним, но не для того, чтобы остановить. Чтобы присоединиться, залиться спиртом и отключиться от этого ужаса, окружающего нас с самого утра.

Бежать за ними не было смысла, не догоню. Бегать я никогда не умел и не любил. Стрелять в спины тоже нельзя, каждый патрон нужен здесь, да и в любом случае это свои. А если я покину батарею, её покинут и все остальные. Ладно, с этим разберёмся позже.

Я сплюнул в траву, пнул под рёбра несостоявшегося беглеца, окинул остатки своего воинства свирепым взглядом. Слов не требовалось, каждый понимал всё и так.

— Пруссаки идут! — объявил Волков, на миг выглянув из укрытия.

Не иначе, увидели бегство наших солдат и решили, что защитников на батарее не осталось.

В этот раз, правда, их было меньше, может, полсотни человек, и в этот раз они шли не плотным строем, а перебегая малыми группами от одного укрытия к другому и используя складки местности. Учатся, сволочи, кто-то у них из командиров дружит с мозгами.

— Огонь! — рявкнул я, бросая протазан и вновь хватаясь за фузею.

Пруссаков было много, и потому нам хватало целей. Пока укрывались одни — мы стреляли по другим, и пусть по движущимся целям попадать куда сложнее, чем по шагающему строю, мы попадали. Не так уж здесь далеко.

Однако и нас стало меньше, а брешей в обороне, наоборот, больше, бегство Никифора оголило довольно большой промежуток. Парами уже не работали, палили по одиночке, растягивались по батарее в тонкую линию. А где тонко — там и рвётся.

Пруссаки пытались зайти сразу с нескольких сторон, вынуждая нас распылять силы. На батарею ворвался пруссак с тесаком, зарубил артиллериста, который лишь неловко вскинул пальник перед собой, сам получил штыком в грудь. Туда сразу же стянулись люди Волкова, отбросили неприятеля назад, пока с другой стороны работали парни Григория, отражая натиск врага.

— Степан ранен! — крикнул кто-то.

Ситуация становилась всё тревожнее. Я стрелял, выцеливая прусских командиров, солдаты стреляли, кололи и рубили, но неприятель как пёр буром, так и продолжал переть, раз за разом откатываясь назад и снова возвращаясь в бой.

На левом фланге тоже завязался бой, уже по-настоящему, гусары перестроились для нормальной атаки и накатывались теперь на позицию Егорки. Его десяток потерь пока не понёс, люди отстреливались как могли, палили по коням, а не по всадникам, делая всё, чтобы кавалерия не обогнула их и не зашла батарее в тыл. Пары залпов хватило, чтобы свалить нескольких лошадей, и эскадрон потерял скорость и отвернул.

Я увидел, как часть прусской пехоты переключилась на этот фланг и начала обходить, Егорка скоро окажется зажат между ними, как между молотом и наковальней. Это плохо.