Капралъ (СИ), стр. 42

— Василий Петрович, вслух почитаешь? — попросил Егорка, заметив меня с книгой.

Я посмотрел на него. Подтянутый, аккуратный, молодцеватый, уже не похожий на того сопляка, пришедшего вместе со мной в рекруты. Настоящий мужчина, бравый солдат.

— Почитаю, — кивнул я. — Садись.

Вокруг нас постепенно собрались остальные, притихли, стянули шляпы. Я читал негромко, как для себя, но слушали все, и слушали внимательно, думая каждый о чём-то своём. Слова были старые, наполовину непонятные даже здешним, но каким-то неведомым образом от них становилось чуть легче на душе. Мужики шевелили губами вместе со мной, крестились порой. Здесь вера была неотъемлемой частью жизни, и мне вдруг вспомнилось первоначальное значение слова «церковь». Не домик с крестом на крыше в форме луковицы, а объединение людей. Вот и мы тут сидели рядом, плечом к плечу, и умирать завтра пойдём тоже плечом к плечу. А поодиночке все пропадём.

Дочитал, закрыл книгу, убрал обратно за пазуху. Солдаты разошлись молча, каждый к своему костру, а когда большинство разбрелось, ко мне подсел Иваныч. Уселся рядом, покряхтел, держась за спину, протянул мне флягу.

— На хоть, горло смочи, — сказал он. — Не казённое, своё. По глоточку можно, для сугреву.

Я взял фляжку, отхлебнул. Горло зажгло, внутрь ухнул горячий комок, растекаясь приятным теплом по телу. Я поморщился, крякнул, вернул флягу Иванычу.

— Страшно, да, Вась? — тихо спросил старик.

— Ну а как же, — вздохнул я.

— Вот и мне страшно. Всю жизнь воюю, а всё одно, каждый раз, как в первый, — признался он.

Помолчали немного, вслушиваясь в перекличку часовых и ржание лошадей в темноте. Костёр потрескивал, разбрасывая оранжевые искры.

— Ты это… Если завтра меня, ну, мало ли что вдруг, ты это… Не убивайся, я-то пожил уже, повоевал, грех жаловаться, — сбивчиво заговорил Иваныч. — Это ты молодой, тебе ещё жить да жить, ты на штыки грудью не лезь, понял? Выживи завтра. Чтоб было кому потом старика вспомнить.

— Ты это брось, Тимофей Иваныч, — хмыкнул я. — Не родился ещё тот пруссак, который тебя в бою одолеет.

Старик горько усмехнулся. В бой вступать ему больше и не придётся, во время битвы он будет торчать при обозе, с остальными нестроевыми.

— Может и так, — сказал он. — А всё одно, вперёд не лезь. Зазря не подставляйся, не геройствуй, и без тебя героев хватит. Ты сержант теперь, твоё дело ротой командовать, а не в строю из ружья палить.

— Да знаю, — проворчал я.

— Всё-то ты знаешь. А всё равно лезешь, — ответил он. — Ладно, спать ложись, завтра день долгий. И я пойду.

Он поднялся, опираясь на моё плечо, и побрёл к своей повозке, а я немного посмотрел ему вслед.

Потом лёг и я, прямо на земле, не разуваясь и не снимая амуниции, с оружием в руках. Сон долго не шёл, и я глядел в августовское небо, густо усыпанное звёздами, вспоминая прошлый год и Гросс-Егерсдорф. В какой момент я превратился из обычного городского жителя в солдата и командира? Наверное, как раз там. Прошлая жизнь казалась теперь каким-то далёким сном, мимолётным видением. А вот вонь пороха и лязг железа — это было здешнее, настоящее, и ничего другого и никого другого у меня теперь больше не было. Только эти девяносто семь разгильдяев, храпящих вокруг. Они, наверное, и стали теперь моей семьёй, хотя вслух я этого бы ни за что не произнёс.

Незаметно для себя я всё-таки задремал, снилась какая-то дрянь, то бывшая жена в гусарском мундире, то Никодим в лесу под сосной, то я косил наступающую армию из станкового пулемёта. Проснулся с колотящимся сердцем, взмокший, ещё до рассвета.

— Ты, Василий Петрович, во сне воевал или наряжался? — спросил меня Сенька из темноты.

— Чего? — не понял я.

— То патронов требовал, то ленту новую, да ругался матерно, — захохотал он. — Вот и думаю, воевал или наряды мерил!

Объяснять я ему ничего не стал. Некогда стало объяснять, потому что ударили барабаны, сперва в одном полку, потом в другом, и дробь покатилась по всему лагерю. Заиграли флейты, загорланили унтеры, забегали офицеры, несмотря на то, что небо ещё только начинало светлеть.

— Рота, подъём! — заорал я. — В ружьё!

Мужики поднимались один за другим, кряхтя, зевая, торопливо строясь и поминая пруссаков недобрым словом. Заспанные и помятые, через несколько минут они все уже были готовы к бою. Я оглядел построенную роту, и снова почувствовал, как в горле встал ком.

Армия поднималась, полк за полком. Пушки выкатывались на позиции, офицеры разъезжали вдоль фронта на лошадях. Я заметил наших офицеров, капитана и субалтернов, серьёзных и сосредоточенных.

Светало быстро, из серой мглы понемногу показывалось поле, а на дальнем его краю угадывалось движение прусских полков. Они строились нам навстречу, ровные, как по линейке.

А потом со стороны пруссаков ударили пушки.

Глава 22

Первое ядро плюхнулось в болото с громким плеском, забрызгав первую шеренгу второго батальона жидкой грязью. Над прусскими позициями друг за другом мелькали вспышки и курился белый дым, началась артиллерийская подготовка.

Сначала все ядра уходили в молоко, но пристрелялись они быстро, и уже вторые-третьи залпы принесли свои плоды. Над строем прокатились истошные вопли.

— Держать строй, стоим! — рявкнул я.

Наши пушки ударили в ответ, пытаясь заткнуть прусскую батарею, но у Фридриха позиция была куда выгоднее нашей.

Сердце гулко бахало в груди, я стоял, сжимая протазан и глядя на далёкие прусские ряды. Король нас обманул, перехитрил. Его армия маршировала почти всю ночь, чтобы обойти нас и выйти с юга, так что весь план баталии изменился. В этом плане мастерству Фридриха можно было только позавидовать, он фактически перевернул доску. Всё по Сунь Цзы, хотя я сомневаюсь, что прусский король его читал.

Совсем рядом плюхнулось ядро, по нашей роте прокатился дождь из комьев земли, и кто-то даже вскрикнул от неожиданности, подумав, наверное, что это осколки.

— Стоим! — напомнил я.

Без приказа куда-то идти — сущая глупость, и моей задачей, как сержанта, было эту глупость пресекать, так что я оглядывал свою роту внимательным взором. Построены мы были в две шеренги, и я мысленно возносил хвалы Господу, что какому-нибудь лампасу не вздумалось построить нас в каре. А то одного меткого попадания хватило бы, чтобы уполовинить роту.

Артподготовка тем временем продолжалась. Одно из ядер прошло по пологой траектории и покатилось по земле, как шар для боулинга, и мальчишка-барабанщик из первой роты попытался остановить его ногой.

— Стой! — рыкнул на него фельдфебель, но было уже поздно.

Ядро оторвало мальчишке ногу и покатилось дальше, лишь немного замедлившись, а барабанщик рухнул наземь с истошным воплем. Мы все поморщились, глядя, как его спешно уносят в тыл, на операционный стол Карлу Францевичу.

Другое плюхнулось точно в стык между нашим полком и Обсервационным корпусом, убив сразу нескольких человек. Ещё одно попало точно в лошадь одного из офицеров, того выбило из седла, но уже через несколько секунд офицер встал, ошарашенный, но совершенно невредимый, чего нельзя было сказать о его лошади.

Стоять под обстрелом и изображать из себя хладнокровного унтер-офицера, сделанного из стали, оказалось неимоверно тяжело. Я стискивал зубы, чтобы они не стучали от страха, сжимал протазан так, что белели пальцы. Грозно зыркал по сторонам, заставляя людей оставаться на местах. Время тянулось, как густая патока, медленно, будто насмехаясь над нами, вынужденными стоять под огнём.

Можно было только надеяться, что в прусских шеренгах творилось в точности то же самое, и что наши пушки бьют метко, а не просто портят воздух.

Больше всех от огня страдало правое крыло армии, расположенное как раз напротив прусской батареи. Их косило ядрами, на место павших тут же вставали новые солдаты, и дошло уже до резервов, хотя бой, по сути, ещё и не начинался. Наш полк, Троицкий, располагался в центре, во второй линии, и поэтому достреливали до нас нечасто, но этого всё равно хватало, чтобы артподготовка вселяла страх.