Капралъ (СИ), стр. 33

Раньше он был рубахой-парнем, много шутил и улыбался, а теперь груз ответственности давил и угнетал. Он и не скрывал, что хочет поскорее получить офицерский горжет, чтобы пить и играть в карты в офицерском собрании с равными ему по происхождению, с дворянами. А для скорейшего производства ему нужен был подвиг, а для подвига — битва. Зарабатывать чин он будет на нашей же крови.

Покровитель, который мог бы выдвинуть Белова на вакантное место прапорщика, у него имелся, подполковник Мейендорф приходился ему каким-то дальним родственником через жену, хотя вспоминать о родстве не любил ни тот, ни другой.

Но службу сержант тянул исправно, честно.

Мы, четыре капрала, регулярно получали от него на орехи.

— Совсем Федя озверел, — тихо сказал капрал Жуков. — Спуску никакого не даёт.

— И правильно, что не даёт. Чужая земля, — возразил ему старый капрал Темников.

Мы сидели вчетвером, унтер-офицеры третьей роты, с трофейной бутылкой вина, купленной у знакомых казаков. Вечер был тихий и спокойный, после очередного перехода, и мы позволили себе немного расслабиться после отбоя.

Капрал Шестаков, ветеран шведской войны, молча опрокинул в себя стакан вина.

— Не привык он с целой ротой управляться, — сказал я, мысленно примеряя на себя ситуацию, где мне пришлось бы командовать ротой.

Сто человек с лишним. Тут с капральством-то порой не знаешь, как управиться.

— Поскорей бы ваканция открылась, да в прапорщики его произвели, — вздохнул Жуков. — А то засиделся он в сержантах. Пора и честь знать.

Вслух он не сказал, но за его словами чувствовалось горячее желание самому получить новый чин. Я бы рассказал, что скоро, после Цорндорфа, вакансий будет столько, что некого будет офицерами ставить, но смолчал, как обычно. Не нужно им это знание.

Я пригубил немного вина, тёмно-красного, как кровь на земле. Предпочёл бы лучше баночку светлого пива, но тут выбирать не приходится.

— Будут ваканции. Пруссак ещё наделает, — мрачно сказал я.

— Типун тебе на язык, Василий, — фыркнул Темников.

Это они и без меня понимали, просто не хотели озвучивать очевидное.

— А пусть и наделают, — беззаботно сказал Жуков. — Нам же лучше. Я вот три года капралом хожу. Я, может, в офицеры выйти хочу, человеком стать.

— Это учиться надо, Жора, — сказал Шестаков. — Грамоту знать, артикул. А не только палкой людей гонять.

— А то я не знаю? — вспыхнул Жуков. — Хошь сказать, не гожусь?

Выпитое вино играло в крови, парень раскраснелся, не то от вина, не то от праведной злости.

— Охолони, — сказал Темников, и командир четвёртого капральства сел на место.

Я-то меру знал, пил потихоньку. Остальные унтеры такими мелочами не грузились. По-хорошему, надо было позвать Иваныча, надо было позвать ротного фурьера, Семёнова, но что один, что другой, на марше были постоянно заняты. Подпрапорщика Бабкина другие унтеры недолюбливали, и потому звать не стали. Вина, в конце концов, было не так много, чтобы делить его с теми, с кем не хочется делиться. На четверых получалось многовато, на семерых — ни о чём.

До Кюстрина осталось совсем чуть-чуть, буквально пара переходов, и по всему полку витало ощущение близкой схватки.

Прусские разъезды встречались всё чаще, рыская вокруг нас, как хищники, но лишь наблюдая за нашим передвижением издалека. На рожон они не лезли, от наших казаков сразу же уезжали, а преследовать неприятеля слишком долго — значит, нарваться на неизбежную засаду, так что казаки и калмыки просто отгоняли их на короткое время, а прусская конница возвращалась снова, как голодные волки, выглядывающие из лесной чащи.

Мы переправлялись через очередной безымянный ручей. Берег левый, берег правый, как в стихотворении, и на первый взгляд — ничего сложного, но на поверку препятствие оказалось значительное, тем более, что брод через этот самый ручей был один.

А раз брод всего один — пришлось растянуться. Наш полк ещё и шёл в арьергарде, прикрывал всех остальных, и мы топали самыми последними. Сержант Белов ещё и проявил инициативу — дескать, наша рота прикроет, и командиры любезно разрешили это сделать. Знали, что Белову нужен подвиг, что он выслуживается как только может, а прикрывать всё равно кто-то должен был.

Вот мы теперь и стояли у кромки воды, пока мимо ползли телеги и шагали колонны. Брод здесь был неглубокий, по колено, но поток довольно сильный, и идти приходилось медленно, обозы практически ползли как черепахи. Мы стояли с фузеями наготове, внимательно поглядывая по сторонам, два капральства на одном берегу и два капральства на другом, по обе стороны от дороги.

— Василь Петрович, когда уже пойдём-то… — изнывал Сенька, страдая от июльской жары. — Можно хоть отойти харю сполоснуть?

— Можно телегу с разбегу и козу на возу, — рыкнул я, и по шеренгам прокатились смешки. — Стой в строю, как прикажут, так и пойдём.

Стояли двумя шеренгами, обливаясь потом на жаре, солнце сегодня припекало особенно сильно, и если первому капральству повезло стоять в тени, то нам пришлось стоять на открытом месте.

Я и сам уже мечтал стянуть шляпу и обмахнуться ею, но капрал должен показывать пример своим солдатам, так что приходилось терпеть.

Белов ходил вдоль берега, поглядывая назад, на поле и небольшую рощицу, мимо которых мы прошли, если откуда-то и появятся пруссаки, то только с той стороны. Как назло, одна из телег застряла посреди брода, и сколько бы возница не нахлёстывал несчастную кобылу, вытянуть фуру она не могла.

— Гусев! — окликнул меня сержант. — Помогите им!

— Есть! — отозвался я. — Трифон, Савва! Подтолкните!

Двоих, наверное, не хватит. Но я отправил самых сильных из капральства, и двое солдат, шлёпая башмаками по воде, устремились к фуре.

— Гусары! — воскликнул вдруг какой-то солдат из третьего капральства, и мы все повернулись на крик.

От берёзовой рощи в нашу сторону намётом шёл полуэскадрон гусар, в этот раз не чёрных, а в ярко-красных доломанах.

— К бою, — приказал Далевский, сидя верхом на лошади на другом берегу.

— К бою готовьсь! — проорал Белов.

Я заметил на его лице широкую улыбку, словно он только этого и ждал.

— Цельсь! — приказал я.

Обе шеренги вскинули фузеи, но без команды не стреляли. Как назло, наше и третье капральства оказались ближе всего к неприятелю.

— Выше цельтесь! Ждём! — приказал я, глядя, как приближаются всадники с саблями наголо.

Застрявшую фуру наконец вытолкнули, обозы поехали дальше, нестроевые испуганно глядели на приближающихся гусар.

Я глядел на приближающиеся полсотни всадников с нетерпеливым волнением внутри, хотелось поскорее дать залп, чтобы конная лава споткнулась, остановилась, рассеялась. Но было ещё рано, и здесь нужна была выдержка, чтобы выстрелить в нужный момент. Не раньше и не позже.

— Пали! — проорал я.

Прогрохотал слитный залп, всё перед нами затянуло белым вонючим дымом. Первое капральство тоже дало залп, через пару секунд после нас. С той стороны тоже начали стрелять, мимо вжикнула пуля, и я машинально чуть пригнулся, хотя она уже прошла мимо. Гусары палили из пистолей, гарцуя на конях метров за сорок от нас, пока мы торопливо перезаряжали фузеи.

Прусский лейтенант громко лаял команды, перекрикивая даже грохот выстрелов, и ударить в сабли он приказал как раз перед тем, как мы закончили забивать пыжи.

— Товьсь! — проорал я. — Цельсь!

Пришлось поторопиться.

— Пали! — приказал я, как только все из моих солдат вскинули мушкеты.

Залп заставил пруссаков отвернуть. Рядом ещё залп дало капральство Шестакова, сержант Белов ходил гоголем по бережку, прямо и открыто глядя то на неприятеля, то на последние фуры, пересекающие ручей. Дым рассеивался на ветру, отошедшие гусары перегруппировывались, не оставляя попыток побольнее нас ужалить.

В ручей как раз заехала последняя телега, возница усердно нахлёстывал кобылу, подгоняя её вперёд, по следам других телег.

— Ждём, братцы, ждём! — пророкотал сержант, скаля белые зубы.