Капралъ (СИ), стр. 32

— Так точно, ваше благородие, — ответил я.

— Ежели бы вернулся, как положено, я бы роту поднял, и пошли бы туда все, как положено, — добавил капитан. — А теперь средь шляхты будут болтать, что русские солдаты самовольно имения жгут. Пся крев…

— Виноват, ваше благородие, — сказал я.

— Вечно ты, Гусев, виноват, — проворчал Далевский. — Думать надо сперва, а потом делать.

Я хотел возразить, что обдумал всё достаточно, и что Тарновский мог улизнуть от наказания, но не стал.

— Под суд нельзя, — задумчиво сказал Рамзай. — Нам сейчас только большой политики не хватало. Тарновского передадим выше, пусть там решают, повешенных похоронить, казённое вернуть. Что из панского растащили — тоже вернуть.

Надо было пана самому повесить, на том же дубке.

— А с Гусевым что? — спросил Далевский.

— Выпороть хочется, — сказал майор, и у меня заныли шрамы на спине. — Но нельзя. А то весь полк решит, что мы его наказываем за то, что он своих не бросил.

— Взыскание записать, — предложил Морозкин.

Секунд-майор посмотрел на меня.

— Вот только скажи мне, капрал. Что, если бы ты там десяток своих людей положил? — спросил он.

Я молчал, не зная, что ответить.

— Ну? Капрал?

— Не положил, — буркнул я.

— Я не это спросил. Если бы там вместо двух гайдуков полсотни было? — хмыкнул секунд-майор.

Да хоть крылатые гусары всей хоругвью, я бы сделал это снова. Увидел бы повешенных, Ерёму, который ещё прошлым утром хохотал и обещал привезти мне кабанчика, Митьку, который вывалил синий язык набок, и снова пошёл бы на приступ. Без разрешения командиров.

— Ефимка, пиши, — сказал Далевский. — Капрал Василий Гусев, при разыскании команды, не возвратившейся с фуражировки, обнаружив восемь нижних чинов, умерщвлённых через повешение, вместо возвращения согласно данному ему приказанию самовольно предпринял вооружённые действия супротив усадьбы шляхтича Тарновского…

Перо заскрипело по бумаге. Каждое слово ложилось тяжёлым булыжником в мой послужной список.

— Про фузеи допиши, — сказал Морозкин.

— … при каковом действии Тарновского ранил, людей его обезоружил, казённое оружие и имущество возвратил, — продиктовал капитан.

— Взыскание, — напомнил Рамзай.

— Объявить капралу Гусеву строгий выговор, — добавил Далевский.

Перо царапнуло бумагу, Ефимка писал быстро и ровно. Вот и всё, люди забудут, а бумага останется.

— Свободен, капрал, — мрачно произнёс Далевский. — Ещё раз что-то такое выкинешь… Так просто не отделаешься.

— Есть, ваше благородие, так точно, — ответил я.

Снаружи, в паре шагов от палатки, стоял профос Затевахин, опираясь на свою метёлку. Всё слышал, как пить дать.

— Счастливый ты человек, Василий Петрович, — сказал он. — Другого бы через строй прогнали.

Мне остро захотелось ему врезать, стереть эту паскудную ухмылочку с его лица. Но, пожалуй, хватит на сегодня разбирательств. Поэтому я просто прошёл мимо, ничего Затевахину не говоря.

Капральство выстроил сразу же, как только вернулся. Как раз пора было проводить утренний осмотр, и я проводил, чисто механически, совершенно не вникая и не придираясь, как должен придираться унтер-офицер. Лица у всех были осунувшиеся, вид усталый, на меня они смотрели с уважением и жалостью одновременно.

Я медленно шёл вдоль строя, проверяя каждого, заглядывая в лица.

— Не разжаловали? — тихо спросил Григорий, когда я остановился напротив него.

— Нет. Строгий выговор, — сказал я.

Капральство выдохнуло с облегчением, всё сразу, одновременно. Тут же со всех сторон посыпались вопросы, будто я дал разрешение.

— А с паном что? А как артели перераспределят? А что с добычей делать будут?

Самый правильный вопрос задал, как ни странно, Егорка.

— Василий Петрович… А правильно мы поступили хоть? — спросил он.

Ясного и однозначного ответа на этот вопрос у меня не было. И да, и нет.

— А пёс его знает, Егорка, — сказал я. — Что сделано, то сделано.

— А снова пошли бы, Василий Петрович? — спросил он.

Слушало всё капральство. Затаили дыхание, замерли.

— Пошёл бы, — сказал я.

Ни одобрения, ни осуждения я не увидел, просто приняли к сведению.

Повешенных похоронили в братской могиле, батюшка отпел наскоро, а я смотрел, как на них падают комья земли, и думал о ночном штурме. С военной точки зрения прошло всё блестяще, с политической — настоящая катастрофа, дипломатический скандал. Но внутри я всё равно ощущал тихую гордость, потому что я сам всё спланировал, приказал, и всё получилось.

Выступила армия только утром следующего дня. Пана Тарновского отправили куда-то под конвоем, и вся эта история словно отправилась в ящик стола вместе с тем доношением. Как ещё одна козырная карта в рукаве моего оппонента.

Артели пришлось уплотнить, перетряхнуть. Минус восемь человек в капральстве как раз минус одна артель, и теперь их стало три. Пополнения пока не предвиделось.

Я пересчитывал людей, привыкая к новым цифрам, армия шагала дальше на запад, к Одеру. Скоро и местность стала чуть другой, всё чаще на пути попадались брошенные дворы, фуражиры наши больше не ходили малыми командами, казаков гоняли взад и вперёд на разведку, офицеры начали лично проверять караулы. Близилась враждебная, чужая земля.

Вся армия притихла, подобралась, ощущая немецкое присутствие поблизости. В один из вечеров армия поднялась на длинный пологий увал и встала. Вдали, за низкими зелёными лугами, блестела широкая вода, искрясь в закатных лучах. Одер. Дошли.

Всадники промчались по низине галопом, и по колонне тут же пополз слух, что впереди казаки видели прусские разъезды. Сержант Белов широким шагом прошёл вдоль строя, порыкивая на солдат, мол, подтянитесь, строй держите. Я приказал своим проверить кремни, сам тоже проверил свою фузею, оглядел капральство. Внутри ощущалось непонятное томление, хотелось одновременно и чтобы всё поскорее кончилось, и чтобы не начиналось вообще.

В моём капральстве порядок был образцовый, люди делали всё сами, почти без моих указаний. Вымуштрованы как следует. Но одна только муштра не гарантирует успеха.

На дальнем гребне, едва различимые в дымке, показались другие всадники, в чёрном. Я заметил, как один из них остановился и разглядывал нас в подзорную трубу. Он глядел на нас, я глядел на него, понимая, что мирного решения не будет.

Глава 17

Казаки и калмыки уже несколько раз встречались с пруссаками, с переменным успехом. До нас пока дело не дошло.

Армия маневрировала, и это значило, что нам приходилось каждый день шагать по чужой земле. Здесь воюют не фронтом, а манёвром, никому и в голову не придёт, что можно перекопать Европу от моря до моря сплошной сетью траншей. Здесь предпочитают кружиться в смертельном танце, пока один из противников не подставится и не займёт к генеральному сражению менее выгодную позицию. Кто займёт высоту или удобную лощину, кто кого перехитрит, тот и победил. И так будут воевать ещё лет этак сто.

Шагали мы сперва к Франкфурту. Армия соединилась у Познани, постояла там несколько дней, нервируя местное население, а потом двинулась на Франкфурт-на-Одере. Пока шагали — пришло известие, что город заняли прусские войска, двадцатитысячный корпус, с которым тягаться нам было не по силам, и армия повернула к северу. К крепости Кюстрин, расположенной на правом берегу Одера.

Старики болтали, что крепость эта неприступна. Построенная на слиянии двух рек, отремонтированная и усиленная перед самой войной, окружённая болотом, она и в самом деле была крепким орешком, но нет таких крепостей, которых не смогли бы взять большевики. Вернее, русская армия.

Про Тарновского и фуражиров забыли уже через день, на марше хватает других забот. И у солдат, и у унтер-офицеров, и у командования. Сержант Белов ходил хмурый и злой, рыча на солдат и капралов по поводу и без, он всё больше напоминал старика Климова и всё меньше напоминал себя прежнего.