Капралъ (СИ), стр. 17

— Ты бы ещё на плацу про бумаги объявил, — прошипел я. — Пошли давай.

Пошли к цейхгаузу. Я — нетерпеливо и быстро, Захарка — с трудом ковыляя в своих опорках вместо уставных башмаков.

— А вы взяли, господин капрал? — спросил он. — Бумаги-то?

— А тебе что за дело? Меньше знаешь — крепче спишь, — оборвал его я.

— Ну, вдруг забыли… — пробормотал он.

Не забыл. После батальонных ведомостей мои конспекты, конечно, несколько утратили актуальность, в батальонных можно было найти что-нибудь гораздо более вопиющее. Но всё равно содержали достаточно сведений, которые могут потопить не только Гаврилюка.

В цейхгаузе Иваныч был один. На столе в жестяной плошке стояла оплывшая свеча, старик сидел над толстой тетрадью, потирая седые виски. Наше появление он даже не сразу заметил.

— Господин каптенармус! Капрал Гусев по вашему приказанию прибыл! — гаркнул я шутливо.

Захарка смотрел на меня вытаращенными глазами.

— Ну проходите, капрал Гусев, садитесь, — ответил Иваныч. — Захар, погуляй пока… Нет, отставить. Чаю нам согрей, принеси, а потом погуляй. Заварка вон, в ящике, сахар там же. Понял?

— Так точно! — выпалил солдат и поспешил выполнять.

Я уселся за стол напротив Иваныча, снял треуголку, хотя в цейхгаузе было довольно зябко.

— Звал, Тимофей Иваныч? — деловым тоном спросил я. — И что за секретные бумаги? Этот дуралей на всю избу гаркнул, точно на плацу.

Иваныч поморщился.

— Ну Фомин… Ну балбес… — выдохнул он. — Вот вроде и жалко его, и прибить порой хочется.

— В роту вернуть хочешь? — спросил я.

— Не, — махнул он рукой. — Я тебя по другому делу позвал. Ты же в прошлом году у Клеркера себе что-то переписал?

Я всё же надеялся, что это останется незамеченным.

— Ну было, — пожал я плечами.

— Покажи, — попросил он.

— Там… Непонятно написано. Один я прочитать смогу, — сказал я.

— Вот и объяснишь, — сказал он.

Я вздохнул и полез за шиворот, за ладанкой. Вытащил, снял, взял со стола перочинный ножик, аккуратно стал разрезать шов. Иваныч поглядывал на меня с любопытством. Я вскрыл швы с двух сторон, вытащил сначала серый комочек ладана, потом сложенный листок с девяностым псалмом. Потом извлёк свои записи, покрывающие весь лист мелким убористым почерком. Лист за год немного измочалился по краям и на сгибах, но чернила не расплылись, и всё по-прежнему читалось так, как и должно было.

— Ну и что тут? — спросил Иваныч, щуря глаза и вглядываясь в ровные строчки. — Цифирь сплошная.

— Она и есть, — кивнул я. — Вот, смотри, список ротный, за прошлый декабрь. Сто сорок душ. А тут за март. Сто сорок душ.

— Ну и чего? — не понял Иваныч.

— А того, что у нас десять человек до весны не дожили, а в списке так и остались, — сказал я. — Ещё и сбежали двое, а числились все на довольствии.

Иваныч поднял на меня глаза. Считал он быстро, быстрее меня, только с записью у него не всё ладилось.

— Двенадцать душ лишних, — сказал он.

— Так точно. Провиант, жалованье, порох, обмундирование, всё выдавалось, треть года, до самого выступления, — кивнул я. — То есть, не выдавалось, но ты понял.

Старик почесал в затылке, хмуро разглядывая столбики чисел.

— А тут чего за столбик? — спросил он.

— Кафтаны. Кафтан по регламенту служит три года, потом выдаётся новый, так? Вот, в том году на роту затребовано полсотни кафтанов, — сказал я. — Затребовано, отпущено, получено. Много ты в роте новых кафтанов видел?

— Ни одного, пожалуй, — хмыкнул Иваныч. — Все в старье ходят. Хотя нет. У Белова новый, но он сам сукно доброе купил, да на заказ пошил, за свои деньги.

— Вот и я думаю, что в старье ходят все, — сказал я. — А новое сукно на сторону, деньги в карман, занести кому следует. Не удивлюсь, если Белов доброе сукно покупал то, которое нашей роте и назначалось.

Иваныч только крякнул и подёргал себя за усы.

— И это не Гаврилюк придумал. Он только бумагу подписывал, да долю с этого имел, — сказал я. — Гаврилюк только нижнее звено в цепочке. Он ведомость составил, ротный писарь свёл, командир заверил. Потом в батальон, там три роты в одну ведомость сведут, затем в полк, там уже батальоны сложат. И на каждом этапе подписи. Кто-то вникает, кто-то нет.

Захарка принёс чай, поставил на стол, зыркнул на листок и был выпровожен за дверь.

— Далевский-то вникает, — сказал Иваныч.

— Далевский вникает, кто на лицо есть, кого куда отправить, — сказал я. — А имущество он не особо считает, не его дело. А вот три роты меж собой кто сводит…

Молчание вышло долгое. Иваныч смотрел на листок, потом на меня, потом опять на листок. Лицо у него сделалось такое, будто он проглотил горькую пилюлю. Я за это время успел допить чай.

— И на кого ты говоришь-то, Вася? — тихо спросил Иваныч.

— Ни на кого не говорю, — ответил я.

— Ты на Рамзая говоришь, — нахмурился старик.

— Я его не называл, — возразил я.

— Вася, я хоть и старый, а не слепой, — сказал Иваныч. — Он тебе как сотню палок выписал, так ты на него все грехи повесить готов. Ненавидишь ты его люто, а потому и меряешь всё от него же.

Я промолчал. Тут он попал в яблочко, мне даже крыть было нечем.

— Не верю я, не сходится, — продолжил старик. — Он дворянин потомственный, мыза у него под Ревелем, крестьяне есть, что ему эти кафтаны.

— Это бедняк от нужды ворует, — сказал я. — А эти… Эти из азарта.

— Ну-ну… А вот ещё кое-что. Он тебя не утопил, хотя мог, — хмыкнул Иваныч. — Магистрату тогда мог отдать, ты мне сам рассказывал. Доношение это, опять же. Ежели бы ты ему опасен был, тайну его знал, ты бы, Вася, ещё той зимой помер бы от какой-нибудь горячки, тихонько. Никто бы не почесался даже.

Ответить мне было нечего.

Я и сам об этом думал порой. И всякий раз упирался в эту же стену. Если Рамзай в доле с казнокрадами — я труп. Если я жив до сих пор — значит, он или не в доле, или я ему не опасен. Логика, мать её.

— А может, я ему живой нужнее, — сказал я. — Кто за ним хвосты в ведомостях подчищал? Я.

— Может и так, — пожал плечами Иваныч. — Только это, Вася, догадки одни. Никаких доказательств. И ты это сам понимаешь, потому и злишься.

Он отхлебнул остывшего уже чаю, закусил маленьким кусочком сахара.

— Я тебе, Вася, вот что скажу, — сказал он. — Ты мне цифирь свою показал, и спорить с ней я не стану, верная цифирь. Крадут, как есть крадут, и не Гаврилюк сие придумал, тут ты тоже прав. А вот кто наверху за ниточки дёргает — ты не знаешь. И я не знаю. И покуда мы с тобой точно не знаем, имён никаких вслух не говори. Ни мне, ни кому-то ещё.

— Ты поэтому меня позвал? — спросил я.

— Не только, — ответил он.

Старый каптенармус раскрыл свою тетрадь, послюнявил палец, полистал.

— Я читать не мастак, а писать и вовсе как курица лапой, — сказал он. — Но я тут в цейхгаузе всё пересчитал, вот этими вот руками. Всё, что на полках есть, до последнего башмака. И вот у меня своя цифирь есть. Пойдём-ка, покажу.

Он, кряхтя, поднялся из-за стола, взял свечку и повёл меня вглубь цейхгауза.

Порядок у него тут был образцовый, как в музее, всё по линеечке, по ранжиру, всё подписано, аккуратно свёрнуто. Сукно, кожи, башмаки, шляпы, и так далее.

— Сюда вот глянь, — он остановился постучал пальцем по кипе зелёного сукна. — Сорок два аршина по бумаге числится. Сорок два и есть, я перемерял. Да только ты его пощупай.

Я пощупал. Сукно было рыхлое, неприятное на ощупь, ворс лез во все стороны.

— Гниль сплошная, — сказал Иваныч. — А по бумаге доброе сукно. Мера сошлась, а вещь не та, вот тебе и вся хитрость. И недостачи никакой нет, придраться не к чему. Аршины-то все тут они.

Он прошёл дальше, посветил на полку с башмаками.

— А тут смотри. Числится семьдесят пар. И лежит тоже семьдесят. Только три десятка из них, вот, гляди.

Иваныч снял одну пару и сунул мне в руки, под свет свечи. Подмётки на башмаках были стёртые насквозь, дырявые, внутри виднелось что-то тёмное, засохшее.