Об утраченном времени, стр. 51

Раннее детство Виталия Григорьевича пришлось на Отечественную войну, на годы эвакуации. От тех лет связных воспоминаний не сохранилось. А вот годы послевоенные оставили в душе яркий след, он хорошо их помнил.

Было и еще обстоятельство, побуждавшее обратиться к своей начальной поре. Хотелось мысленно воссоздать ту весьма не благоприятную для формирования личности обстановку, в которой он и его сверстники жили. А росли они в условиях всеобщего (сравнимого только с идолопоклонством диких народов) поклонения малорослому человечку с оспенными отметинами на несимпатичном лице, с жестким и подозрительным взглядом…

И все же, несмотря на нужду, дикости быта и ежедневную безудержную пропаганду советского образа жизни, лившуюся из миллионов репродукторов и с жирно пахнущих типографской краской газетных страниц, Виталий (тогда он был еще Виталием), как и его друзья, просто жил и радовался жизни. Об этом и захотелось рассказать теперь Виталию Григорьевичу.

Его детские годы прошли в Тимирязевском районе Москвы, где жила семья и где он учился в школе. Тимирязевку, как до сих пор сокращенно именуют район его жители, наш герой, не гнушаясь возникшим в советской литературной критике 60—70-х годов прошлого века определением, считает своей малой родиной. Поэтому воспоминания о его далеком детстве и получили такое название: «У нас в Тимирязевке».

На этом представляется вполне уместным завершить наше скромное предисловие, а вам, дорогой читатель, остается перевернуть страницу и приступить к неторопливому чтению воспоминаний, написанных Виталием Григорьевичем.

Двор

Я впервые окинул двор осмысленным взглядом осенью 45-го, когда семья вернулась из эвакуации. В Москву мы приехали, правда, несколькими месяцами раньше, но первое время жили у родственников мамы на Арбате. Наверное, я видел двор и раньше, в младенчестве, но впечатления той поры, как известно, не сохраняются в памяти. Двор находился на пересечении Ивановской улицы и Дачного проезда. От улицы он был отгорожен забором из штакетника. Входили через калитку, всегда распахнутую настежь. Когда, чуть опередив родителей, я впервые шел по дорожке к дому, какая-то девчонка, подкравшись сзади, гукнула мне в спину. От неожиданности я побежал, а сидящая на завалинке дома толстая тетка стала громко смеяться. Как я вскоре узнал, девочку звали Тамарой, она была дочерью довоенной маминой подруги, а толстая тетка оказалась соседкой по подъезду тетей Зиной Трыковой.

Два двухэтажных дома барачного типа (три подъезда в каждом) стояли под прямым углом друг к другу и имели номер 30 по Ивановской улице. Они были обшиты снаружи узкими дощечками, крашенными темно-коричневой краской. Позади домов, также образуя прямой угол, тянулись сколоченные из горбыля сараи — в них жильцы хранили дрова и уголь. Батарей, котельной и прочих атрибутов центрального отопления в наших домишках на тогдашней окраине Москвы не было и в помине. Для отопления квартир служили печки. Когда провели газ, в дверцы печек были вставлены газовые горелки, и квартиры стали отапливаться газом. Но до этих времен нам было еще далеко. Поэтому дрова и уголь оставались насущно необходимыми…

В середине двора, на одинаковом примерно расстоянии от обоих бараков, стоял еще один небольшой одноэтажный домик. Напротив него в заборе, отделявшем двор от улицы, рядом с высоким развесистым дубом имелась вторая калитка. Через нее обычно ходили с ведрами, потому что рядом, у самого перекрестка, была водопроводная колонка — одна на 7–8 окрестных дворов. Водопровода, как и канализации, в домах не было. Линия сараев, идущая вдоль дома (на нее как раз смотрели окна нашей комнаты), служила границей двора. Дальше была чужая территория — дома 28. С ребятами, жившими там, отношения всегда были довольно напряженными, иногда (обычно зимой) с ними начиналась война. Те пытались разрушить нашу снежную крепость, мы же отражали вражеские набеги увесистыми снежками, а то и врукопашную.

В середине двора, свободной от кустов и огородных грядок, располагался врытый в землю деревянный столик с двумя скамейками по бокам. Здесь в летнее время часами сидели представители старшего поколения и вели нескончаемые беседы о столь неинтересных для меня и моих сверстников предметах, как цены на хлеб, картошку и керосин. Делились невеселым опытом, приобретенным в хождениях по разным учреждениям и инстанциям.

Наша семья занимала одну комнату в квартире на первом этаже, в двух других жили Елизаровы, потерявшие в войну отца и мать. Осталась бабка Елизарова (так ее звали во дворе) с внуками. Старший, Николай, уже работал на заводе, а следующий за ним Васька постоянно оказывался в исправительно-трудовой колонии за мелкие кражи. Дальше шли две девочки Нина и Люда, учившиеся в школе. Васька имел большой авторитет среди дворовой шпаны, он был коренаст и кудлат, со взрослыми соседями вежлив и предупредителен. В периоды его кратковременных пребываний дома вокруг него вечером собиралась большая компания, он играл на гитаре, пел блатные песни и рассказывал разные уголовные истории… Запомнился случай, предшествовавший его последнему аресту. Накануне он занял у мамы 5 рублей, а на следующий день возвратил их со словами:

— Вот, возьмите, теть Люба, а то за мной сейчас придут.

— Что же ты натворил? — поинтересовалась мать.

— Да вот угнал велосипед от магазина у Соломенной сторожки, — невесело признался Васька.

Через несколько минут за ним действительно пришли два милиционера — милиция находилась рядом…

А за стеной, в соседнем подъезде, жила семья Горбуновых: мать с тремя детьми. Старший, Шурка, как и Васька Елизаров, едва успев освободиться из колонии, вновь попадал в нее. Младший, Михаил, появился на свет уже при Виталии. Зачатие его происходило чуть ли не на глазах у всего двора: Горбуновы жили на первом этаже, а занавесок на окнах не было. Отец его, доблестный солдат, вернувшийся осенью 1945-го с войны, сразу же приступил к делу и продолжал его до позднего вечера, так что вся дворовая шпана успела понаблюдать через оконное стекло, прижимаясь к нему лбами и носами, за процессом детопроизводства. Я тоже из-за чьей-то щеки бросил взгляд в тускло освещенную комнату, увидел белую с напрягшимися мышцами спину Горбунова, совершавшую волнообразное движение — то ритмично поднимавшуюся вверх, то опускающуюся вниз. Под ним было распластано недвижное тело его супружницы. На душе стало как-то муторно и гадко, и я отошел в сторону.

Население домов было пестрым. Как тут не вспомнить строки из «Спекторского»:

А среди наших соседей были водитель грузовика, бухгалтер, милиционер, женщина с двумя подростками, которая зарабатывала на хлеб и керосин сексуальным ублажением пришлых мужчин. Квартиры в основном были коммунальными. В отдельных жили врач-уролог с семьей, профессор Тимирязевской академии, многочисленное семейство директора винзавода. Дома были заселены очень плотно.

Со своими будущими друзьями я познакомился уже в школе, но, кроме них, во дворе проживало еще немало разных гавриков, старше и младше меня по возрасту. Их жизнь была насыщена событиями, не всегда невинными. Ватага по вечерам собиралась довольно большая. И начинались разные шкоды. Однажды зло подшутили над бабкой Елизаровой. Ее не любили во дворе. Не сложились у нее отношения и с моей матерью, они часто ругались и потом подолгу не разговаривали. Но иногда бабка ходила, вернее ездила, в церковь — ведь церквей поблизости не было. Перед этим она всегда вызывала маму в коридор и просила у нее прощения.

— Ты уж прости, Люба, — смиренно выговаривала она, — я сегодня в церкву иду.