Второй шанс для Лекаря. Том 6 (СИ), стр. 5

— Понятно, — ответили нестройно.

— Евсей Мироныч, тебе особо понятно?

— Мне, барин, теперь понятней всех, — просипел Мироныч, и подмастерья заржали, а он погрозил им лопатой.

К вечеру второго дня он был готов. Белый, чуть сыроватый порошок с тяжёлым, колючим запахом, от которого у ворот расчихался Ртищев, хотя стоял в двадцати шагах.

— И это оно? — Шамшев потрогал бы пальцем, да я перехватил его руку.

— Голой рукой не трогать никому. Разъест. Ложкой, лопаткой, в перчатке. Это оно, Порфирий Данилович. А теперь глядите пробу.

Я заранее придумал пробу, понятную всем — от Лемке до последнего подмастерья.

Из гнойной палаты двора принесли мне ведро воды, в которой сутки мокли снятые повязки. Вонь от ведра стояла такая, что подмастерья держались поодаль, а Мироныч выразился в том духе, что этакое и на скотном дворе не всякий день унюхаешь.

Я взял лопаткой щепоть белого порошка и высыпал в ведро. Размешал палкой. Отступил.

— Считайте до ста, — сказал я.

Считали вслух, хором, как дети, и я считал со всеми. На счёте семьдесят Мироныч потянул носом. На счёте сто потянули все.

Вони не было, и я, признаться, выдохнул. От ведра пахло резко, чисто и странно, как пахнет после грозы у реки, и запах гнили ушёл из этого ведра весь, до последнего следа, как его и не было.

— Свят, свят… — Мироныч перекрестился лопатой, спохватился и перекрестился рукой.

— Никакой святости, Евсей Мироныч. Одна химия. — Я поднял ведро повыше. — Запомните все, что вы сейчас видели. Вонь — это флаг, который выкидывает живая гниль. Сбили вонь, значит, побили гниль. В этом ведре только что умерло всё, что могло бы жить в ране, в кишках и в колодце. Вот с этим мы и поедем на войну.

Штосс, стоявший всё это время с тетрадью, внёс в свой лист время, меру и счёт до ста. Лемке смотрел на ведро влюблёнными глазами и бормотал что-то по-немецки. А я глядел на белый порошок в ящике и думал о том, что в моём веке этим порошком хлорировали воду для миллионов, мыли родильные дома и остановили не одну холеру.

До всего этого отсюда было полвека, и знал об этом я один. А до бочонка, просмолённого изнутри, три дня работы.

— К сентябрю, — сказал я, — варим двадцать бочонков. Порядок варки Иван Георгиевич запишет набело, в трёх списках. И первый лист повесим у котлов, чтобы всякий, кто станет варить после нас, начинал с мокрой тряпицы, а не с молока с содой.

А в Мариинской меня ждали списки.

Сиделка исполнила всё на совесть, как я велел. Три листа, исписанных корявым старательным почерком, лежали у меня на столе, и в них была еда пятерых человек за две недели, день за днём, до последнего огурца.

Пятерых, потому что за ночь привезли ещё двоих.

Оба были связаны с тем же домом. Дворник купца Оладьина, мужик пожилой и тихий, и молодой гость, кумов зять, гостивший в доме на прошлой неделе. У обоих та же картина, которую я уже знал наизусть. Жар, мышцы каменные, веки заплыли. У зятя вдобавок всю прошлую неделю крутило живот, о чём он поведал сиделке со всеми подробностями, а сиделка, не дрогнув, всё записала.

Мейер пришёл глядеть новеньких и застал меня над листами.

— Пятеро, голубчик, — сообщил он с особым удовольствием. — Пятеро из одного дома, и все живы, заметьте. Кологривов уже дважды справлялся, не пора ли пускать кровь, я его покуда держу. Ну что, нашли вы своего виновника в огурцах?

Вот ведь прицепились к этим огурцам… Стоило один раз сказать эту фразу — и теперь её все припоминают!

— Сейчас и поглядим, Карл Фёдорович. Садитесь, будете вторым глазом.

Мы разложили листы рядом, и я стал вычитывать их так, как счётные тетради. Не читать подряд, а искать общее.

Общего было много, и всё не то. Щи ели все, кашу ели все, квас пили все, и здоровые в доме ели то же самое. Я вычёркивал строку за строкой, и Мейер следил за моим карандашом поверх очков.

А потом строки кончились, и осталась одна.

— Свадьба, — прочёл я вслух. — Во вторник на той неделе. Сестра приказчика венчалась, и стол был у кума, на Лиговке. Глядите, Карл Фёдорович. Приказчик был. Кучер был, возил и остался за стол. Племянник был. Дворник был, его звали как родню. И зять кумов, само собой, был.

— Пятеро, — сосчитал Мейер. — Все ваши пятеро. А прочие домашние?

— А прочие дома щи хлебали. — Я отложил карандаш. — И вот вам ещё две строки, для полноты. Кухарка оладьинская на той свадьбе тоже была. Здорова. Только она, тут записано со слов, скоромного не ест по обету, сидела на рыбе да на киселе. И сам купец был, здоров, ел, по словам приказчика, мало, куска два, потому что с кумом бранился за стол.

В палате повисла тишина, только за стеной кто-то мерно кашлял.

— Стало быть, стол, — проговорил Мейер медленно. — Что-то, чего не тронула постница и чего мало съел купец. И что же там было этакого?

Я перевернул лист. Сиделка, дай ей бог здоровья, выспросила и это.

— Гусь был, — прочёл я. — Пироги были. И был окорок домашний, кумова копчения, которым кум гордится. И колбасы его же, свиные.

Свиные.

И вот тут, на этом слове, у меня в голове наконец отозвалось.

Отозвалось из моего века, со студенческой скамьи, с той лекции, которую я слушал вполуха. Болезнь считалась редкой и не моей, поскольку хирургической её не назовёшь. Мышцы, веки, больно жевать, и свинина на столе.

Пять секунд я сидел неподвижно, складывая всё заново. Теперь сходилось.

Есть такая хворь. Я знал её имя и знал её ход, отчего болят именно мышцы и отчего отекают именно веки. От человека к человеку она не передаётся вовсе, оттого и не тронула никого, кто не ел. Убивает она редко, а мучает долго, и пятеро моих через месяц-другой встанут. А главное, виновника её можно увидеть. Не умом, не по записям жара. Глазом.

Ежели знать, куда глядеть. И ежели иметь, чем.

— Голубчик. — Мейер глядел на меня с тревогой. — У вас лицо человека, который вспомнил, где оставил кошелёк. Что с вами?

Сказать ему? Я поглядел на его доброе стариковское лицо и понял, что не скажу. Не оттого, что не доверяю. Оттого, что скажи я сейчас вслух, во что верю, и Мейер с Кологривовым первые поглядят на меня с жалостью. То, что я собирался им предъявить, не лезло ни в одну здешнюю книгу. Такое не рассказывают.

Лучше показать это наглядно.

— Со мной всё хорошо, Карл Фёдорович, — ответил я. — Догадка у меня. Крепкая, но покуда голая. Дайте мне её доказать, и я вам представлю виновника лично. Не имя назову. Покажу.

— Покажете? — Мейер поднял очки на лоб. — Виновника? Голубчик, вы меня пугаете. Как можно показать хворь?

— А вот увидите. — Я собрал листы. — Мне понадобится день, кое-какое стекло и разрешение одного из наших больных. И ежели я прав, Карл Фёдорович, то через день вы увидите то, чего не видел ещё ни один лекарь в этом городе.

— А ежели не правы?

— А ежели не прав, то съем свою догадку без соли и стану искать дальше. Я и это умею, вы знаете.

В дверях палаты Мейер столкнулся с Кологривовым, который явился к нам ровно в срок, как вексель к оплате.

— Три дня вышли, сударь, — объявил Ефрем Данилыч с порога. — Уговор помните? Ну, показывайте вашего приказчика. Ежели ему хуже, пускаю кровь нынче же.

Мы прошли к койкам. Приказчик сидел, опершись на подушки, и ел кашу. Медленно, морщась на каждом жевке, но ел, и глаза из отёкших щёлок глядели уже по-живому.

— Жар тот же, не выше, — доложил я. — Ест второй день. Сон стал. Хуже никому из пятерых не стало, двоим полегчало.

Кологривов пощупал приказчику лоб, оттянул веко, изрядно напрягся.

— Полнокровие на лице как было… — проворчал он. — Ну да ладно. Уговор есть уговор, хуже нет, стало быть, ланцет подождёт. Только уж и вы, сударь, не тяните с вашим виновником. Мейер мне все уши прожужжал, что вы его казать собрались. Казать! Хворь! — Он фыркнул. — Цирк заводите в казённом заведении.

— Завожу, Ефрем Данилыч. И первый ряд ваш, обещаю.