Второй шанс для Лекаря. Том 6 (СИ), стр. 33

Я вспомнил третье правило Виллие и сделал ровно то, что он велел.

Взял чистый лист, обмакнул перо и стал писать.

— Что это вы? — насторожился Сушков.

— Записываю. Число, час, место. Комиссионер Сушков Аким Петрович предложил лекарю Салтыкову деньги за подписание акта на негодный припас. Суммы не назвал. — Я поднял голову. — Хотите, назовите, я впишу.

Сушков молчал долго.

— Не надо, — сказал он наконец.

— Тогда так и оставим. Всего доброго, Аким Петрович. Замену жду завтра.

Он вышел, и я понял, что первый выстрел сделан и что теперь у меня в этой армии появился настоящий враг, а не покойный.

Но иначе я поступить не мог. Пусть меня считают кем угодно, но тут моя личная война. Я не могу позволить кому-то обкрадывать русскую армию.

Может, я и не могу положить с десяток французов.

Зато в моих силах сохранить здоровье солдат.

Этим я и занимаюсь.

Павел пришёл ко мне вечером того же дня, принёс фляжку и объявил, что нынче мы наконец поговорим.

Сели мы в углу риги, у печи, на двух ящиках. В риге лежало сорок человек, и в ней было тепло, и пахло известью и корпией.

— За знакомство, — сказал Павел и отхлебнул первым. — Дожили, брат. Сколько лет живём на свете и знакомимся в польской грязи. Мы ж с тобой толком ни разу в жизни и не общались. Так лишь… Урывками!

Я отхлебнул тоже. Во фляжке был скверный местный спирт, разведённый водой.

Сделал один глоток и больше не стал. Поддержал брата, но дальше пил только воду.

— Рассказывай, — сказал я. — Про всё. Я о тебе давно ничего не слышал. Давай хоть вспомним былые времена! Ты расскажешь о себе, а я о себе.

И он рассказал.

Я слушал внимательно. Павла расспрашивать было легче, чем Андрея или отца: ему самому хотелось вспоминать.

Рассказал он про дом в Замоскворечье, где я, по здешней истории, рос. Я его не помнил вовсе и слушал теперь, как про чужое. Про сад с яблонями, которые отец сажал сам. Про то, как Андрей мальчишкой был занудой и переписчиком, и как за это ему доставалось от обоих младших.

Рассказал мне и про жену. Женился он в двадцать три года на Марье Сергеевне, дочери московского чиновника.

Моим вопросам он вовсе не удивлялся. Либо отец, либо Андрей — кто-то уже доложил ему, что я с памятью не дружу. А потому разговор у нас пошёл просто.

— Двое, — сказал Павел. — Мальчик и девочка. Мальчику восемь, назвали Алексеем, в честь деда. Девочке пять.

— Как звать?

— Аннушка. — Он помолчал. — Она, брат, на тебя похожа. То есть на отца, стало быть, и на тебя. Я как тебя вчера при свете увидал, так и обмер.

— Забавно. Я подумал о том же. Стало быть, мы оба на отца похожи.

Но всё же больше всего, по моему мнению, на Алексея Петровича похож Андрей. Этот прям-таки вылитый отец!

Павел поболтал фляжкой и добавил:

— А ты, я слышал, в Петербурге прославился. Андрей писал, что тебя государыня читает и что книгу ты выпустил. Правда, что ли?

— Правда.

— Ишь. — Павел покрутил головой. — А отец, когда тебя к Бутурлину спроваживал, писал мне, что младший наш пропадает и что он его от греха убрал в чужие руки. Я тогда посмеялся. Думал, ну, повеса, известное дело.

— Я и был повеса, — сказал я. — Пока не взялся за ум.

— Оно и видно, что взялся.

Я обернулся к нему и задал вопрос, который откладывал два дня.

— Павел. А теперь скажи мне про себя. Гарнизон. Ты ведь там сидел. Как так вышло? Почему здесь оказался?

Он долго молчал, и я уже думал, что не ответит.

— А вот так и вышло, — сказал он наконец. — Я, брат, начинал не в гарнизоне. Или ты запамятовал? Я в поле начинал, в полевом полку, прапорщиком, и шёл я хорошо.

— И что же?

— А то, что Павел Петрович случился.

Павел Первый. О нём я здесь уже наслышался достаточно, и добрым словом его поминали редко.

— Я в караул заступил на разводе, и мундир у меня был не по новой форме. Шляпа не та, — хмыкнул брат. — Не успел справить, три дня как пришёл приказ, да и денег не было. Государь ехал мимо. Увидал. — Павел усмехнулся. — Я, брат, до сих пор помню его лицо. Он не кричал даже. Он пальцем показал и сказал два слова.

— И тебя выключили из полка.

— Из полка выключили, из службы не выключили, спасибо и на том. Определили в гарнизон, в Москву, и велели служить. Мне тогда было чуть меньше, чем тебе сейчас. И я полагал, что это всё на год-два и что после разберутся.

— И что в итоге? Эту историю ты мне никогда не рассказывал.

Судя по реакции Павла, это была чистая правда. Видать, прежний Михайло с братьями особо и не разговаривал.

Павел отхлебнул и ответил:

— Не разобрались. Государя не стало, пришёл новый, а я уже сидел в гарнизоне четвёртый год, женатый, с ребёнком. Из гарнизона в поле просто так не берут, туда надо проситься, а чтобы проситься, надо было ехать в Петербург, хлопотать и кланяться. А у меня жена, служба и жалованье. Ну и просидел все эти годы при складах, караулах да рекрутских партиях. Никого не убил и никого не спас.

Теперь я наконец понял, отчего отец замолкал всякий раз, когда речь заходила о Павле.

Отец наш, Алексей Петрович Салтыков, воевавший с турками, ни разу в жизни не попрекнул сына за то, чего тот не выбирал. Он просто замолчал. И это молчание Павел, судя по рассказам, которые я слышал, воспринимал хуже ругани.

— А почему теперь? — спросил я.

Павел уставился в огонь.

— Письмо от Андрея. В сентябре. — Он усмехнулся кривовато. — Пишет он мне, брат, вот что. Что младший наш, Михайла, едет к армии с главным инспектором. Сам просился. Не по службе, а по охоте. — Он повернулся ко мне. — И вот сижу я, читаю. И думаю, как же так… Я капитан, я столько лет вожу рекрутов и считаю тулупы на складе. А младшему двадцать пять, он лекарь, ему на войну не надо вовсе, и он едет! И тут я, брат, встал и пошёл к полковому командиру.

— Так просто?

— Так просто. Партию как раз собирали, семьсот душ, вести к армии, а вести некому. Я и вызвался. Довёл, сдал, а назад не поехал. Пошёл в штаб и попросился в действующий полк, и меня взяли, потому что офицеров не хватает, а капитан гарнизонной службы всё равно капитан.

— Отцу писал?

— Написал. Уже отсюда. — Павел помолчал. — Три строки. Что перевёлся в действующий полк и что с полком иду в Польшу. Ответа ещё не было.

Я смотрел на своего второго брата, которого не видел ни разу в двух жизнях, и вдруг понял простую вещь.

Всё, что я сделал за этот год, я делал для чужих людей. Для барона, для больницы, для государыни, для армии, для тех восьмидесяти шести в этой риге. А вот этот человек с отцовским лицом бросил сытую службу и пошёл под пули из-за одной строки в письме брата.

Про меня.

— Павел. Ты дурак, — сказал я.

— Я знаю, — согласился он с удовольствием.

— И отец тебе ответит.

— Может, и ответит. — Он завинтил фляжку. — Знаешь, что я тебе скажу, брат? Мне теперь всё равно, ответит он или нет. Я вчера на этой дороге час простоял и роту не растерял. Мне тридцать с лишним, и я вчера первый раз в жизни делал своё дело. Первый раз, понимаешь?

Я хотел ответить.

В эту минуту в ригу вошёл Никитин, и лицо у него было такое, что я поднялся раньше, чем он открыл рот.

— Михайло Алексеевич. Курьер от главного инспектора. Велено сниматься нынче же.

— Куда?

— Вперёд. — Никитин сглотнул. — Говорят, армии сходятся. Будет большое дело.

Глава 13

Курьер ждал во дворе верхом и слезать не стал.

— Пакет от главного инспектора. Ответа не надобно, велено только расписаться.

Я расписался под фонарём и сломал печать тут же, не отходя.

Бумага была короткая, писанная рукой его писаря, и оттого казённая у меня в пальцах до последней буквы. Подвижному лазарету, состоящему под начальством лекаря Салтыкова, немедля сняться с занимаемого места и следовать к городу Пултуску на реке Нарев, куда стягиваются корпуса армии. Место для лазарета указано при переправе. Прибыть надлежит к тринадцатому числу.