Второй шанс для Лекаря. Том 6 (СИ), стр. 32

Склянки я нашёл в ящике под сиденьем.

Восемь штук, тёмного стекла, с моими ярлыками, и все пустые.

Я поставил их в ряд на облучке и некоторое время просто на них глядел.

Вот оно. Вот та подлость, которую я искал в двенадцати подводах, вскрывая бочонки и щупая корпию. Она лежала не в бочонках. Её просто вынули из ящика, покуда припас грузили, и увезли с собой, чтобы предъявить.

И в ту ночь, когда я разбирал восемьдесят шесть человек, эфира у меня было вдвое меньше, чем по описи. Я это заметил, выругался и работал дальше, потому что разбираться было некогда.

Двое из тех, кого я вчера резал наживую, могли бы его получить.

— Ваше благородие, — осторожно сказал рябой. — Это чьи ж склянки?

— Мои. Записывай в опись: восемь склянок тёмного стекла, пустых, с ярлыками лазарета. И припиши, что найдены в возке покойного.

Дальше пошли счета, и вот тут я сел на облучок и просидел над ними до полудня.

Передо мной лежали приёмные листы, ведомости на кору, холст, корпию и спирт, копии актов, писанных его рукой и с его подписью. Письма от поставщиков, вежливые и пустые, из тех, где важно само их существование, а не содержание.

Имени Вышеславцева не было нигде.

Разумеется, его там и быть не могло, я это понимал. Люди этого разряда не пишут писем и не ставят подписей, на то у них есть Красовские.

Зато было кое-что другое.

Три торговых дома в списках Красовского встречались чаще прочих. Те же самые три дома стояли в записке Гагиной, которую я вёз с собой из Риги. Даты приёмок ложились на даты, когда он бывал в Вильне, и всякий раз это были крупные партии. И почерк на двух письмах был один и тот же, а подписаны они были разными фамилиями.

Прямых улик я не нашёл ни одной. Совпадений набралось столько, что случайностью их звать мог только человек, никогда ничего не считавший.

Вечером я писал два письма.

Виллие в эти дни был в Гродне, при штабе, и куда его понесёт завтра, не знал никто, оттого рапорт я отправил вслед, с курьером.

Ему я писал по форме, сухо, как он сам меня учил. Обстоятельства смерти лекаря Красовского, опись имущества за четырьмя подписями, восемь пустых склянок, список торговых домов и дат. Ни слова о том, что сказал умирающий. Догадки в рапорте инспектора есть яд.

Андрею писал иначе.

Ему я написал всё, с именем, с чином и с ведомством, и попросил о трёх вещах. Искать по бумагам департамента, где этот человек нигде не служит и всюду состоит. Доносов не читать вовсе — в них одна злоба. Выяснить, через кого он входит в долю к купцам, и особо поднять дело Ерофеева. И держать это при себе, покуда я не вернусь.

Последнюю строку я написал и долго на неё смотрел.

«Андрей, ежели со мною тут что случится, бумаги мои у Порфирия Саввича в трёх местах, а это письмо ты сожги».

Потом зачеркнул и переписал письмо набело, эту строку выбросив.

Нечего пугать брата, у него и своих проблем хватает.

Виллие приехал через три дня и пробыл у меня полчаса.

Он выслушал мой доклад стоя, прочёл опись, оглядел восемь пустых склянок, выставленных в ряд, и ни одного лишнего вопроса не задал.

— Приёмка осталась без лекаря, — сказал он наконец.

— Осталась, Яков Васильевич.

— Значит, будете вы.

— Яков Васильевич, позвольте прямо. Вы отдаёте мне приёмку оттого, что некому, или оттого, что я вам для этого и нужен?

— А есть разница? — Виллие поднял бровь.

— Для меня есть. Ежели некому, я сяду и стану мерить. Ежели я вам для этого нужен, то мне понадобится ваша рука, когда на меня посыплется.

— Посыплется непременно, и рука будет. — Он сложил опись вчетверо. — Отвечаю на ваш вопрос. И то, и другое.

Я молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы не показаться обрадованным.

— Не спешите радоваться, — сказал Виллие, который всё равно всё понял. — Вы полагаете, я вам подарок делаю. Я вам петлю даю на шею и надеюсь, что вы в ней устоите. Освидетельствование припаса — это то место, где казённые деньги превращаются в подписи. Вас там станут обхаживать, покупать и пугать в таком порядке, и очень быстро.

— Я готов.

— Никто к такому не готов. — Он взялся за перчатки. — Три правила, и запомните их, как молитву. Первое. Ничего не подписывать в одиночку, всегда при двух свидетелях, и свидетелей выбирать самому. Второе. Всякий отказ обосновывать бумагой и пробой, а не словами. Слово ваше стоит дорого, а бумага стоит вечно. Третье. — Он остановился и глянул на меня. — Ежели вам предложат деньги, не оскорбляйтесь и не кричите. Запишите, кто, когда и сколько, и пришлите мне. Оскорблённый лекарь смешон. Лекарь с записью страшен.

Первый обоз пришёл на другой день.

Комиссионер при нём оказался человеком приятнейшим. Звали его Аким Петрович Сушков, было ему лет пятьдесят, и он поздоровался со мной как со старым знакомым.

— Наслышан, наслышан. Салтыков, тот самый, что камень на переломы придумал. Большая честь, сударь. — Он повёл рукой на обоз. — Извольте, всё по ведомости. Холст, корпия, спирт. Бумаги в порядке, я их уже приготовил, вам только подписать, и разгружаем.

— Благодарю, Аким Петрович. Только подпишу я после.

— После чего?

— После того, как погляжу.

Сушков задрал голову к небу.

— Сударь, оно, конечно, ваше право. Только к вечеру дождь, а у меня холст на подводах. Разгружать надо нынче.

— Тогда начнём немедля, — сказал я. — Господин поручик, прошу вас постоять свидетелем. Алексей Степаныч, ножницы и весы.

Мы вскрывали четыре часа.

Холст я мерил, рвал и глядел на просвет. Из двадцати кип восемнадцать были добрые. Две оказались редкими, с такой ниткой, что бинт из неё расползётся на второй перевязке, а по ведомости обе шли высшим сортом.

Корпия мне понравилась, только в трёх мешках сверху лежала хорошая, а ниже серая, с сором.

Спирт я пробовал на вес и на огонь, и три бочонка из десяти дали такое слабое пламя, что Никитин не сдержал смешка.

Сушков стоял рядом всё это время и не мешал. Когда я закончил и назвал числа, он вздохнул.

— Что ж, бывает. Обоз большой, недосмотрели. Спасибо, сударь, что указали. Вы уж подпишите общее, а эти две кипы мы вам после заменим, честное слово.

— Не выйдет. — Я взял перо. — Я подпишу восемнадцать кип, семь мешков и семь бочонков, вот так и запишем, при свидетелях. Остальное отправляется обратно с моим актом.

— С актом… — Сушков сделался немного печальнее. — Михайло Алексеевич, голубчик. Позвольте я вам по-отечески скажу, вы человек новый. Ежели вы станете писать акты на всякую кипу, обозы к вам ходить перестанут.

— Перестанут?

— Не перестанут, — мягко поправился он. — Замедлятся. Дорога, распутица, то, сё. И выйдет, что у вас в лазарете ни холста, ни спирта, а вы формально правы. Правота, сударь, раненого не перевяжет.

Вот это был удар в самое больное, и я на секунду им залюбовался, потому что человек знал, чем брать лекаря.

— Аким Петрович. Вы мне угрожаете?

— Помилуйте! — Он прижал руку к груди, и, кажется, совершенно искренне. — Я вас предупреждаю. Я двадцать лет при обозах, я всяких видал. Тут война, а не аптека. Тут всё немножко не такое, каким должно быть, и все это знают, и все как-то живут.

— Я знаю, как с этим жить, — сказал я. — Пишем акт, отправляем негодное назад, а вы мне нынче же везёте замену из виленского склада, и везёте вы её быстро, потому что в акте будет стоять, что задержка по вине поставщика. И тогда замедляться будет невыгодно вам, а не мне.

Сушков оглядел меня уже другими глазами.

— А вы, стало быть, считать умеете.

— Умею. Это, Аким Петрович, единственное, что я умею по-настоящему.

Он ушёл, а через час вернулся ко мне. Один, с пустыми руками, и заговорил уже совсем другим голосом.

— Михайло Алексеевич. Сколько?

— Простите?

— Ну полно. — Сушков поморщился. — Все так делают, и никто от этого не умирает. Вы человек молодой, жалованье лекарское известно какое. Назовите цифру, и я вам её привезу нынче же, и мы с вами год проживём душа в душу.