Второй шанс для Лекаря. Том 6 (СИ), стр. 10

— Да считаю! — кивнул барон. — Куда ж мне деваться?

— Всякую книгу в лавке покупает один, а читают пятеро, — продолжил я. — Всякий уездный лекарь, которому она попадёт, перепишет из неё листы для себя, потому что книга дорога, а бумага дешева. К весне её прочтут сотни людей, которых я в глаза не увижу. И кто-нибудь в Иркутске наложит по ней повязку, о которой я не узнаю никогда.

Я поглядел на тюк, и на душе у меня было странно.

Год я учил руки. Свои, Никитина, сиделок, по одной паре за раз. А это была первая вещь, которая станет учить руки сама — в городах, куда я не доеду, и после меня. Знание впервые уходило от меня насовсем, и провожать его было радостно.

— Один экземпляр государыне, — распорядился барон, у которого от важности момента проснулась вся его хозяйственность. — Через ведомство, с письмом, честь по чести, она в этом деле покровительница. Один Виллие, куда ж без него. Один отцу твоему в Москву, я сам надпишу. Один Робеку, старик заслужил. И один сюда, в дом, на полку, и чтоб никто не таскал!

— Себе-то возьмите, Пётр Кузьмич.

— А это, по-твоему, кому? — Барон прижал книгу к груди. — Это и есть себе.

— А матушке моей? — немедленно спросила Настя.

— А маменьке твоей я свой почитать дам. — Барон подумал и уточнил. — Подержать.

— Благодарствуйте, Пётр Кузьмич, — невозмутимо отозвалась Дарья Гавриловна. — Осчастливили.

Разошлись за полночь, довольные, и дом затих так, как затихает только счастливый дом. Я у себя ещё посидел над листом, дописывая Виллие про свинину и крутой вар, и уже задувал свечу, когда внизу, у ворот, стукнуло.

Ночью. В ворота.

Я замер со свечой в руке и услышал, как заскрипел засов, как заговорили в передней глухие голоса, как по лестнице пошли шаги. Знакомые шаги, ровные, канцелярские, только быстрее обычного.

Дверь отворилась, и на пороге встал Андрей.

Брат был в дорожном, со шляпой в руке, и по одному его лицу, серому при свече, я понял всё, что требовалось понять. Андрей Салтыков никогда не приезжал ко мне, не прислав наперёд записки. Андрей Салтыков никогда никуда не ездил ночью, он этим гордился, у него и присутствие, и сон шли по часам.

Стало быть, случилось то, что не ждёт до утра.

Двор, фрейлина, серый кафтан, Виллие. Мысли мои за секунду перебрали всё, за что я боялся, и ни на чём не остановились.

— Андрей. — Я поставил свечу. — Говори.

Глава 4

— Дело не требует отлагательств. Нужно разобраться с твоими врагами. Хотя бы частично. Пока ещё не поздно.

— К чему такая срочность? — уточнил я.

— Капитона забирают, — сказал Андрей.

Он прошёл к столу, сел, не дожидаясь приглашения, и положил перед собой шляпу. Руки у него были неподвижны — у Андрея они почти всегда такие, и я давно выучился узнавать брата по голосу. Голос нынче был на полтона ниже обычного.

— Кто забирает?

— Бумага пришла ввечеру. Дело об истопнике велено передать в другое ведомство, человека со всем производством выдать завтра к полудню. Подписи такие, что спорить я не могу. — Он поднял на меня глаза. — Объяснений в бумаге нет. Объяснение в ней одно, и оно между строк. Кому-то наверху не нравится, что дело это лежит у меня.

Я сел напротив. Свеча стояла между нами, и пламя её было единственным спокойным предметом в комнате.

— Это ещё не всё, — продолжал Андрей. — Помнишь, я говорил, что приметы твоего серого где-то читал? Нашёл. Дело о поставках гнилого сукна, двухлетней давности. Приказчик, что вёл переговоры от поставщиков, записан у пристава так: сухой, лет пятидесяти, речь чистая, приказчичья. Дело было громкое: на нём сгорели двое интендантов. А потом его прекратили. В одну неделю, по слову, которое в бумагах не записано.

— И поставщики?

— А поставщиков в деле нет, Михайло. В том и штука. Есть приказчики, есть посредники, есть купцы третьей руки. А тех, чьи это были деньги, в деле нет, как не бывало. Понимаешь, с чем ты связался?

Я понимал. Человек из павильона говорил со мной, как хозяин большого дома говорит с приглянувшимся мастеровым, и хозяйство это явно строилось не первый год.

— Что можно успеть до полудня? — спросил я.

— Ночь можно успеть. — Андрей чуть подался вперёд, и я узнал в нём себя перед операцией. — Допрос под присягой, полный, с самого начала, при двух свидетелях из благородных. Такой лист живёт своей жизнью, его из дела не вынешь незаметно, а вынешь, так спросят, куда делся. Капитона они заберут, тут я бессилен. А вот слова его останутся у нас.

Свидетелей собрали за час. Сергей спустился одетый раньше, чем я договорил.

— Караулы на дворе с завтрашнего дня удвою, — сказал он вместо приветствия, на ходу застёгиваясь. — И в доме порядок сменю. Отец в это не вникает, а я вникну. Езжай воевать спокойно, Михайло. Тыл я тебе подержу.

Порфирий Саввич приехал со своими чернилами и, выслушав меня, молча достал второй лист, потому что писал он всё и всегда в двух списках.

К рассвету допрос лежал у нас готовый, подписанный, с крестом Капитона на каждой странице. Истопник говорил охотно, торопливо, он и сам понял, что его забирают не спасать.

А потом мы с Андреем остались вдвоём, и я сказал то, ради чего стоило не спать эту ночь.

— Меня не будет до зимы, а то и дольше. Они это знают. И знают, что двор, аптека, больница — всё это останется без меня. Сожрут, Андрей. Не спеша, по кускам, бумагами. К моему возвращению тут будет чужое, — проговорил я.

— Не будет, — Андрей сказал это без нажима. — Слушай, что сделаем. Дело о сукне я подниму. Тихо, через архив, у меня там свои люди. Серого твоего я теперь ищу не по приметам, а по старым бумагам, это надёжнее. Стряпчему твоему скажи, чтобы всякий лист держал в трёх местах: одно из них — у меня. Караулы на дворе пусть ведут твои люди. А для писем твоих сделаем так. — Он взял перо, написал на клочке два слова и подвинул мне. — Ежели я пишу тебе, что тётушка Аграфена Кирилловна кланяется, значит, дома беда и надобно твоё слово. Тётушки такой у нас нет, а письма на войне чаще попадают на чужие глаза, чем к тому, кому они писаны.

Я спрятал клочок. Помолчали.

— Странно всё-таки… — вдохнул он. — Отец ведь просил меня, чтобы я за тобой приглядел. А вышло, что приглядывать за тобой мне вовсе не надо. Теперь у нас просто общие дела и…

— Андрей, — я перебил его. — Спрошу, покуда мы одни, а больше случая не будет. — Я поглядел на него через свечу. — Когда отец просил тебя приглядеть за мной, ты ведь, знаю, точно хотел меня изучать. Что думал найти?

Андрей долго молчал. Потом, впервые за ночь, усмехнулся.

— Думал найти долги, дуэль и какую-нибудь историю с чужой женой. Приготовил денег и заготовил письмо отцу, суровое. — Он повертел шляпу. — А нашёл человека, который ночами сидит над чужими горячками и выдумывает каменные руки. Я то письмо, Михайло, полгода дописать не мог. Всё не сходилось. Так и не отправил.

— А что отправил?

— А отправил другое. Что младший брат вышел лучше нас обоих и что я при нём состою по канцелярской части, — он поднялся, взял шляпу и вдруг, неловко, коротко, обнял меня, стукнув ладонью по спине. — Воротись живым, слышишь. Отец не переживёт, ежели что. Да и я, признаться, привык к тебе уже.

И ушёл, по своему обыкновению не дожидаясь ответа. А я стоял посреди комнаты и думал, что за эту ночь приобрёл больше, чем потерял. Капитона заберут к полудню, и с ним уйдёт нитка, которую мы тянули последние месяцы. Зато допрос в двух списках, старое дело о сукне и уговор про тётушку Аграфену останутся.

И брат у меня останется. Это, пожалуй, и было главным итогом ночи.

Ночь у Хотяинцевой случилась через несколько дней, и такой ночи у меня ещё не бывало.

До полуночи мы играли в карты. Анна Гавриловна объявила, что глядеть, как лекарь сидит подле неё со скорбным лицом, она не намерена, велела подать свечей и обыграла меня в пикет три раза кряду, приговаривая, что с таким лицом, как у меня, садиться за карты грех. Девушка её дремала в креслах. Дом стоял тихий, приготовленный к ночи, и я ждал.