Темный Лорд Устал. Книга XII (СИ), стр. 19

Всю жизнь ему объясняли, что его картошка никому не нужна.

Врали, выходит.

Аркадий перехватил чемодан поудобнее и шагнул в зелёный свет.

Салон внутри был не военный — мягкие кресла рядами, свет тёплый, тихо гудело что-то в стенах. По креслам уже сидели пассажиры, человек десять, и Аркадий с одного взгляда признал своих из той же породы. Штопаные пиджаки, папки на коленях, ящики и тубусы, которые никто не сдал в багаж, потому что в багаж такое не сдают. У окна дремал старик с гербарием на коленях. Две женщины через проход спорили над таблицей, тыча в неё карандашами с двух сторон.

Аркадий выбрал место посвободнее, сел и с наслаждением водрузил чемодан на соседнее кресло. Пристроил, выровнял, проверил замки. Рассада ехала первым классом — как и положено.

Самолёт качнулся, пошёл на рулёжку. И тут над Аркадием кое-кто навис.

Нависший был сух, стар и желчен с виду. На нём был галстук-бабочка, пенсне на шнурке, а в руках — плоский ящик с надписью «НЕ КАНТОВАТЬ. ВЫЧИСЛИТЕЛЬНЫЕ МАТРИЦЫ».

— Любезный. — Старик указал подбородком на чемодан. — Уберите ваш ящик с грязью. Мне необходимо разместить сверхточные приборы, а свободных мест, как видите, нет.

Аркадий поднял на него глаза.

— Это не грязь, — сказал он пока ещё мирно. — Это эталонный грунт и семенной материал. Уникальный.

— Уникальный, говорите? — Старик оглядел фибровый чемодан, верёвочную ручку, авоську с колбасой в ногах — и по лицу его прошла вся история имперской интеллигенции сверху вниз. — Любезный, я понимаю, в провинции сейчас модно возить с собой огород, но этот борт следует на Симпозиум. Новый Владыка собирает лучшие умы Империи, чтобы пересчитывать топологическую матрицу страны, если вам это о чём-то говорит. Ма-те-ма-ти-ков, физиков. А вы, простите, заняли пассажирское место навозом.

— Чем?..

— Навозом, — отчётливо повторил старик. — Математика — царица наук, любезный. А вы — крестьянин с дипломом, и диплом, подозреваю, заочный.

Дальнейшее Аркадий помнил вспышками.

Помнил, как встал и обнаружил, что держит в руке колбасу, выхваченную из авоськи, как маршальский жезл. Помнил собственный голос, гремевший на весь салон:

— Царица⁈ ЦАРИЦА⁈ А жрать твоя царица что будет, когда зима придёт⁈ Логарифмы⁈ Интегралы свои жрать будешь, счетовод недоделанный⁈ Да мой клубень при минус двенадцати растёт, а ты при минус двенадцати без валенок сдохнешь вместе со своей матрицей!

— Невежда! — Пенсне слетело со шнурка. — Пифагор пахал, по-вашему⁈ Без матрицы ваша картошка — груда крахмала! Логистику урожая кто вам посчитает, дух святой⁈

— Я тебе посчитаю! Я тебе сейчас всё посчитаю!

И Аркадий, для которого оскорбление картошки было горше оскорбления матери, с оттяжкой перетянул математика колбасой по плечу.

Краковская выдержала. Математик — нет: он охнул, выхватил из тубуса скрученные в тугую трубу чертежи и с неожиданной для его лет резвостью хлестнул Аркадия по уху.

— Наших бьют! — восторженно ахнули через проход.

Салон снялся с мест в четыре секунды.

Потом никто не мог восстановить, как поделились фронты, но поделились они мгновенно и идейно точно. Теоретики к теоретикам, прикладники к прикладникам. Сухонький физик-ядерщик прыгнул на спину Аркадию с криком «За фундаментальную науку!». Химичка с таблицей огрела физика этой же таблицей по темени с ответным «За внедрение в производство!». Дед с гербарием, не вставая, метко метал в теоретиков собственные калоши. Кто-то кричал «Позор эмпирикам!», кто-то — «Дармоеды бюджетные!», старые счёты сводились по всему салону разом, копившиеся десятилетиями по кафедрам, учсоветам и очередям за финансированием.

Аркадий бился в первых рядах, счастливый, как в молодости на сельских танцах. Колбаса свистела, а математик, потерявший бабочку, но не боевой дух, орудовал чертежами, как двуручным мечом, и, надо отдать должное, держал дистанцию грамотно — чувствовалась геометрия.

В хвосте салона двое штурмовиков наблюдали за сражением, не шевелясь.

— Ставлю паёк на ботаника с колбасой, — сказал один.

— Принято, — сказал второй. — Мой — очкарик с трубой. У него рычаг длиннее.

Разняла всех не охрана, а сам самолёт. Пол мягко накренился, по салону прошёл певучий сигнал снижения, и дерущиеся, повинуясь древнему пассажирскому инстинкту, расцепились и расползлись по креслам пристёгиваться.

Аркадий рухнул на своё место рядом с чемоданом — уцелевшим, слава богу, в стороне от битвы. Дышал он тяжело, но счастливо, ухо горело, ворот был оторван с мясом, костяшки саднили. Лет двадцать ему не было так хорошо.

В кресло напротив опустился математик. Выглядел он не лучше: бабочка исчезла безвозвратно, одна подтяжка болталась, под глазом наливался синяк академических пропорций. Он дышал так же тяжело и, кажется, так же счастливо. Некоторое время оба молчали, приходя в себя, — два немолодых человека, только что сбросившие напряжение всей жизни самым честным из способов.

Математик достал пенсне. Одно стекло треснуло. Он посмотрел сквозь трещину на Аркадия и произнёс совершенно другим голосом — усталым и мирным:

— У вас отличный хук слева, коллега.

— Колбасой сподручнее, — скромно сказал Аркадий.

— Допускаю. — Математик водрузил пенсне на нос. — И допускаю также, что в ваших клубнях присутствует… эмпирическая польза. Минус двенадцать по почве — это вы серьёзно говорили или в в полемическом задоре?

— Протоколы показать?

— После посадки непременно. — Старик помолчал и добавил с усилием, как сдвигают шкаф: — Видите ли, я много лет считаю модели продовольственной логистики, так, чисто в стол. Никому это не было нужно. Возможно… возможно, я погорячился насчёт навоза. Если ваш клубень действительно даёт такую кривую, к нему нужна моя матрица распределения. Иначе половина урожая сгниёт на станциях, я вам это докажу за десять минут.

— А я вам за пять докажу, что без моего клубня вашей матрице нечего будет распределять, — сказал Аркадий и полез в авоську.

Боевая колбаса пострадала в сражении умеренно. Аркадий переломил её о колено, честно сравнил половины и протянул математику ту, что больше. Подумал, и добавил варёное яйцо от бабки Нюры.

— Пеньков, — представился он. — Аркадий Тимофеевич. По картошке.

— Штерн. Лев Маркович. По топологии. — Математик принял колбасу с достоинством принимающего верительные грамоты. — Благодарю. Признаться, не ел с утра от волнения.

По салону тем временем шло всеобщее замирение — тем же стихийным порядком, что и битва. Химичка возвращала физику очки, дед собирал калоши, недавние враги делились бутербродами и адресами лабораторий. Драка вышибла из людей не зубы, а одиночество, и теперь по рядам стоял гвалт, какой бывает на первом курсе в сентябре: все разом рассказывали всем про своё.

— Подлетаем! Господа, подлетаем!

Салон прилип к иллюминаторам.

Внизу разворачивалась Столица — и была она не серой, какой её показывали в новостях все эти страшные месяцы. Город цвёл и даже отсюда, с высоты, было видно зелёное сияние над кварталами, нити садов вдоль проспектов, тёплую россыпь огней до горизонта. Город, который хоронили, стоял внизу живой и звал к себе.

Аркадий смотрел вниз поверх своего чемодана и чувствовал, как в груди разгорается знакомое тепло, что гнало его на скальник за оврагом три сезона подряд, наперекор минусу, супеси и «займитесь своим огородом».

Всю жизнь они летели порознь и в стол. Гербарии в стол, матрицы в стол, клубни — в овраг. А теперь за ними прислали военный борт, и внизу лежала страна, которой впервые за их жизни понадобились мозги.

— Лев Маркович, — сказал Аркадий, не отрываясь от иллюминатора. — А ведь мы её накормим.

— Кого, коллега?

— Да всю. — Аркадий обвёл рукой горизонт до края. — Вот всю страну и накормим!

Штерн проследил за его рукой, поправил треснувшее пенсне и ответил серьёзно, без тени давешней желчи:

— Посчитаем — накормим.

Самолёт коснулся полосы.