Темный Лорд Устал. Книга XII (СИ), стр. 18

В район он приехал последним автобусом, ночевал у свояка, а с утра занял очередь в дом культуры, где заседала комиссия. Очередь была странная. Стоял учитель физики из второй школы с папкой «Вечный двигатель (исправленный)». Стояла бабка Нюра с проектом разведения раков в силосной яме. Стоял районный изобретатель Клюев, который двадцать лет подряд изобретал один и тот же самогонный аппарат, но каждый год — новый.

Комиссия сидела за столом под лозунгом «Навстречу урожаю» и была черна и сурова, как три ворона на жердине. Перед ней на столе стоял прибор — коробочка с линзой, над которой висела крохотная девица с крылышками и в очках. Девица зевала.

Когда подошла очередь Аркадия, он не стал тратить время на предисловия. Он высыпал на стол перед комиссией содержимое мешка.

Клубни легли горой — корявые, сизые, в родной пеньковской земле. Крайний человек в чёрном отодвинулся.

— Сорт «Пеньковский-семь»! — объявил Аркадий и хлопнул на стол графики. — Морозоустойчивость! Вегетация сорок дней! Растёт на супеси, на суглинке, на камнях растёт — вот протокол, я на скальнике за оврагом делянку держал три сезона! Урожайность — вот кривая, вот, глядите, где районированный сорт, а где мой! Видали⁈ В четыре раза! В четыре, я не оговорился!

Комиссия глядела на кривую с лицами людей, которым показывают документ на языке вымершего народа. Человек в середине осторожно спросил:

— Гражданин, а вы, собственно, по какому профилю…

— По картошке! — рявкнул Аркадий, оскорбившись до глубины души. — Я вам тут что показываю⁈ Тут же революция лежит, на столе, в земле ещё! Да с этим клубнем весь Север кормить можно, все зоны рискованного земледелия! Вот расчёт по калориям на гектар, вот сравнение с рожью…

Он размахивал графиками и наступал, комиссия отодвигалась, и неизвестно, чем бы кончилось, но тут крохотная девица над прибором перестала зевать.

Она подлетела к клубням, обнюхала их — или что она там делала, — потом нырнула в графики, прошила взглядом все листы разом и вернулась к своей коробочке. Коробочка мигнула зелёным.

— Потенциал идеи — девяносто восемь процентов, — сообщила девица возбужденным голоском, от прежней скуки не осталось и следа, и покосилась на Аркадия с проснувшимся интересом. — Уровень объекта — Высокий. Оформляйте.

Комиссия переменилась в лице. Человек в середине встал, лично бережно собрал клубни обратно в мешок и вручил Аркадию гербовую бумагу.

В бумаге значилось: «Аркадию Тимофеевичу Пенькову явиться в Столицу на Всеимперский Симпозиум. Транспорт предоставляется».

Аркадий перечитал её тогда четыре раза. Потом ещё раз, на крыльце. Потом свояку вслух, дважды.

И только в автобусе до дома, глядя на гербовую печать, он вдруг понял, что раньше ему всю жизнь давали посыл в лучшем случае «занимайтесь своим огородом, Пеньков и не мешайте работать».

В итоге, провожали Аркадия всей деревней.

Столы вытащили прямо на улицу, составили в один длинный ряд от правления до колодца и накрыли, как на свадьбу: пироги, грузди, сало, самогон в запотевших четвертях. Баянист Толик рвал меха с самого полудня и к вечеру играл уже что-то среднее между маршем и «Ой, мороз», но никто не придирался.

Аркадий сидел во главе стола красный, как его же экспериментальная свёкла, и не знал, куда девать руки. Всю жизнь он был для Пеньков «Тимофеич-чудик» — тот, что ночует в теплице, разговаривает с ботвой и на все праздники дарит семенной материал. А теперь за него поднимали третий тост, и председатель колхоза, утирая глаза, говорил речь:

— Мужики… и бабы. Наш человек отправляется в Столицу. За ним самолёт прислали! Военный! Когда за кем из Пеньков самолёт присылали, я вас спрашиваю? За дедом Матвеем в тридцать восьмом разве что, так то ж не считается… — Председатель сбился, махнул рукой и закончил от сердца: — Аркаша! Ты там этому Владыке скажи: Пеньки — за него горой! Всей деревней! Только пусть трактор выделит, наш совсем помер, я на него уже акт списания боюсь составлять — развалится от сквозняка!

— Скажу, — пообещал Аркадий.

— И про мост скажи!

— И про мост.

— И про фельдшера!

— Всё скажу!

Бабки взяли его в оборот ближе к ночи. Бабка Степанида перекрестила трижды и зашила ему в подкладку пиджака оберег — «от сглазу столичного». Бабка Нюра — та самая, с раками, не прошедшая комиссию, но не державшая зла, — насовала в карманы варёных яиц: «В дороге первое дело, Тимофеич, там небось и не кормят, в самолётах-то». Третья бабка, Лукерья, молча сунула ему свёрток, в котором прощупывалась палка колбасы.

— Бабусь, да куда мне…

— Бери, — отрезала Лукерья. — Учёный без колбасы — сирота.

Спорить с Лукерьей в Пеньках не брался никто.

А потом Аркадий собирал чемодан, и вот тут проводы кончились и началось священнодействие. Фибровый чемодан, ровесник хозяина, был выстелен изнутри мхом. В мох легли, каждый в своё гнездо: саженцы гибридной облепихи, рассада «Пеньковского-седьмого» в торфяных стаканчиках, черенки морозостойкого абрикоса — гордость и боль восьми лет жизни. По углам встали баночки с эталонным грунтом с четырёх делянок, подписанные его почерком. Сверху, в тряпице, — те самые клубни.

Рубахи, бельё и бритва поехали в авоську, к яйцам и колбасе. Человеку много не надо. Науке — надо всё.

Утром вся деревня вышла к правлению. Грузовик уже фырчал, Толик доигрывал марш, бабы махали платками. Аркадий забрался в кузов, устроил чемодан на коленях и оглянулся на Пеньки — на кривую улицу, на теплицу за своим домом, на скальник за оврагом, где три сезона наперекор всему пёрла из камней его картошка.

— Тимофеич! — крикнул вслед председатель, труся за грузовиком. — Про трактор не забудь!

— Не забуду!.. — крикнул Аркадий, и Пеньки скрылись за поворотом.

Военный аэродром Аркадий представлял себе смутно — забор, будка, поле. Забор и правда был, и будка была. А за ними, на бетоне взлётной полосы, стояло такое, что Аркадий забыл слезть с грузовика.

Самолёт был чёрный. Не покрашенный чёрным, а какой-то по сути своей чёрный, как отвал сырой земли, — свет фонарей не отражался от него, а пропадал. Размером он был с хорошее зернохранилище, формой — как хищная птица, сложившая крылья перед броском. Под брюхом его суетились заправщики, казавшиеся рядом с этой тушей муравьями при жуке, и опущенный трап светился изнутри мягким зелёным.

— Твою ж дивизию, — с чувством сказал шофёр. — Тимофеич, это чего, за тобой⁈

— Не знаю, — честно ответил Аркадий.

Оказалось — за ним.

У трапа стояли двое в настоящей, боевой броне, как из новостей про Халифат. Аркадий подходил к ним, чувствуя себя нелепо до звона в ушах. Вельветовый пиджак с зашитым оберегом, фибровый чемодан, авоська, из которой на полметра торчала Лукерьина колбаса. Он приготовился объясняться, извиняться и показывать гербовую бумагу.

Штурмовик поднял забрало, глянул в планшет и произнёс:

— Пеньков Аркадий Тимофеевич? Ждём вас. Проходите, господин учёный.

Господин учёный. Аркадий оглянулся — нет ли за спиной другого Пенькова. Другого не было.

— А… это… — Он приподнял авоську. — С продуктами можно? Тут у меня…

— С чем угодно, господин учёный. Борт ваш.

— В смысле — мой?

— Спецрейс по науке. — Штурмовик сверился с планшетом. — Вы и ещё одиннадцать человек с восточного региона. Багаж особого обращения имеется?

Аркадий подумал и выставил вперёд чемодан:

— Вот. Тут рассада и семенной материал. Ему бы не на холоде и не кантовать.

Штурмовик кивнул так, будто ему ежедневно докладывали про рассаду, и что-то отметил.

— Пронесёте в салон, закрепим отдельно. Температурный режим на борту стабильный. — Он посторонился. — Прошу.

Аркадий поднялся по трапу и на верхней площадке не удержался, оглянулся ещё раз. Ночь, прожекторы, чёрное поле. Где-то там, за тысячу вёрст, спали Малые Пеньки. А тут стоял он, Тимофеич-чудик, с колбасой и облепихой, и его ждал военный корабль, у которого внутри было теплее и чище, чем в районной администрации.