Темный Лорд Устал. Книга XII (СИ), стр. 10

— Мы боялись призрака, господа.

Он сделал паузу, обвёл их глазами.

— Все мы. Весь этот вечер, весь минувший месяц — мы тряслись перед тенью. Перед чудовищем, которого сами же себе и вообразили. — Губы графа тронула холодная усмешка. — А сегодня я увидел этого Демиурга вблизи и скажу вам, что он такое на самом деле.

Соратники подались ближе, ловя каждое слово.

— Он силён, — продолжил Разумовский, и в голосе его не было ни тени сомнения. — Этого у него не отнять. Он и вправду страшен в своей мощи, и глупец тот, кто станет отрицать. Но сила — это ещё не власть, господа. Сила — это лишь инструмент. А чтобы удержать державу, мало быть сильным. Надо быть зрячим.

Он поднял бокал, любуясь игрой вина в свете.

— А он слеп. Наш новый грозный Владыка слеп, как крот. Он не видит угроз, не понимает политики, и, более того, брезгует ею. Такой человек не удержит Империю. С таким она не простоит и года — рухнет под первым же серьёзным ударом, потому что тот, кто её держит, не увидит этого удара, пока не станет поздно.

В ложе повисла тишина.

— Вот почему мы не станем ждать. — Разумовский поставил бокал на стол. — Медлить нельзя. Медлить — значит дать ему опомниться, а он может и опомниться, при всей его слепоте. Нет, мы ударим, пока он грезит о своих клумбах. Пока уверен, что бояться некого.

Он оглядел соратников, и в глазах его горела холодная сталь.

— Переворот — теперь лишь вопрос времени, господа. Всё готово, каналы налажены, друзья за границей нас поддержат. Осталось выбрать час. И час этот близок.

Заговорщики переглянулись — и один за другим одобрительно закивали. Страх, что весь вечер держал их за горло, растаял, сменившись уверенностью.

Разумовский поднял бокал.

— За новую Империю, господа. Нашу Империю.

Бокалы сдвинулись с тихим хрустальным звоном.

Глава 5

Савелий Игнатич в жизни не видел столько хрусталя разом.

Хрусталь висел с потолка, стоял на столах, звенел в руках у официантов. В нём плескалось шампанское и появлялись люди, которых Савелий раньше видел только в новостях. Шелка, бриллианты, мундиры с золотом — банкетный зал сиял так, что глазам было больно, а может, глаза просто отвыкли. Дома-то фонари горели через один.

После утреннего парка вся эта роскошь сбивала с толку окончательно. Там — перловка, гильотина и старый гимн, от которого господ корёжило. Тут — хрусталь и лакеи с подносами. Савелий никак не мог взять в толк, что это за качели такие, и на всякий случай держался стеночки.

Стеночку он выбрал у парадной лестницы, в самом глухом углу. Рядом жались свои — Петрович, Никитич, да ещё пяток провинциалов, прибившихся за день. Компания стояла плотно, как груздочки в банке, и наблюдала за залом издали.

— Не, мужики, я не понимаю, — вполголоса говорил Петрович, держа фужер, как гранату без чеки. — Утром гильотину показали, вечером шампанским поят. Это как понимать? К чему готовиться-то?

— К работе, — солидно сказал Никитич. — Слыхал же, что Премьер объявил. Праздников не будет.

— А это тогда что? — Петрович повёл фужером на сияющий зал.

— А это не праздник. Это смотрины.

Савелий кивнул. Ему и самому так думалось: их всех выставили в одном зале, как товар на ярмарке, и кто-то невидимый сейчас ходит вдоль рядов и приглядывается. От этой мысли зябло между лопаток, и папку свою он из рук не выпускал даже тут — так и стоял с ней в обнимку, среди шелков.

— Ты глянь на господ-то, — шепнул Никитич. — Веселятся. А глаза как у карасей в садке.

Господа и правда веселились через силу. Смеялись громко, пили жадно, а взгляды у всех бегали — от дверей к дверям, от лица к лицу. После утреннего гимна и кучи подарков на газоне столичная знать так и не поняла, казнят её завтра или помилуют, и оттого напивалась с усердием приговорённых.

— Здорово, мужики. Не помешаю?

К ним внезапно подошли Степан Васильевич с Иваном Петровичем — как вчера в фойе, запросто, мимо всей раззолоченной публики. Степан по дороге прихватил с подноса бутерброд. Мужики заулыбались, задвигались, освобождая место у стеночки: за сутки эти двое стали для них вроде старших братьев.

— Ну что, отгуляли первый день? — Степан откусил от бутерброда и оглядел компанию. — Как вам столичное гостеприимство?

— Каша знатная была, — искренне сказал Никитич. — Давно такой не едал.

— А гимн-то, гимн! — Петрович захихикал. — Я думал, одного графа удар хватит прямо у ворот. Стоит, улыбается, а рожа — как лимон съел вместе с кожурой.

— То ли ещё будет, — усмехнулся Степан. — Это, мужики, была разминка. Завтра начнётся настоящее — будем чистить эти авгиевы конюшни. — Он кивнул на сияющую середину зала. — Так что на шампанское не налегайте. Понадобитесь все, и с ясной головой.

— Степан Васильич, — осторожно спросил Савелий, — а нам-то на этих заседаниях чего делать? Мы ж в высоких делах ни в зуб ногой. Сидеть да слушать?

— Сидеть, слушать и запоминать. А спросят — говорить как есть, мы же учили. — Степан доел бутерброд. — Ты, главное, папку свою не потеряй, Игнатич. Она тебе ещё…

Договорить он не успел.

Двери зала распахнулись, музыка запнулась, и по толпе прошла волна.

В дверях стоял Воронов.

Савелий узнал его сразу — и одновременно не узнал. С экранов на страну смотрел садовник с лейкой, страшный в своей будничности. Здесь стоял высокий человек в тёмном костюме без единого украшения, и от него по залу расходился холод, который Савелий почувствовал кожей через полсотни метров. Оркестр смолк.

По правую руку от Владыки шла женщина в чёрном платье, по левую в белом. И если первая женщина была действительно хороша собой и красива, то вторая… ослепительна. На неё Савелий засмотрелся против воли. Красивая — не то слово. Слишком красивая, как бывает слишком правильным начерченный циркулем круг. Живые люди такими не рождаются.

— Справа от Лорда — Лилит Мефистова, — вполголоса подсказал Иван Петрович. — Дама серьёзная, но своих не трогает. А вот вторую первый раз вижу. Что странно — я думал, там уже всех знаю.

Замерший зал ожил разом. Элита ринулась к дверям с той жадной сноровкой, с какой в голодный год штурмуют хлебный фургон. Первым успел сановник в орденской ленте, склонился, заговорил, расцветая улыбкой. За ним пристраивалась целая очередь — каждый со своей заготовленной фразой и отрепетированным поклоном.

Воронов прошёл сквозь них, даже не заметив. Сановник так и остался стоять со своей улыбкой, обращённой в никуда. Очередь смешалась. А новый Владыка шёл через зал ровным шагом, толпа сама расступалась перед ним, и направление его движения медленно доходило до всех.

Он шёл в дальний угол. Прямо к парадной лестнице.

К ним.

— Степан Васильич, — просипел Савелий, чувствуя, как тесен становится воротник. — Это ж он не к нам?..

— К нам, — спокойно сказал Степан Васильевич и отряхнул крошки с лацкана.

— А чего… а зачем?..

— Сейчас узнаем.

Мужики застыли. Никитич спрятал фужер за спину. Петрович одёрнул пиджак и вытянулся по стойке смирно, хотя в армии не служил. Савелий просто смотрел, как приближается человек, о котором шепталась вся Империя, и с каждым его шагом понимал, что слухи врали. Для него в жизни он выглядел ещё опаснее.

Лицо как лицо, усталое даже. А вот взгляд — взгляд, казалось, пронзал зал, не задерживаясь ни на ком, как луч маяка по пустой воде.

Воронов подошёл и остановился в шаге. Спутницы встали за его плечами. Лилит скользнула глазами по компании, узнала Степана с Иваном и кивнула обоим коротко, по-свойски, а потом поприветствовала и всех остальных. А ослепительная незнакомка оглядела мятую компанию целиком и улыбнулась так тепло, будто ждала встречи именно с ними.

Савелий не понял, чем они, мужики в дешёвых костюмах, такое заслужили, но от её улыбки в груди потеплело, будто его похвалили за что-то, чего он ещё не успел сделать.

За спиной Владыки замер весь зал. Сотни глаз смотрели в их угол.