Рекрутъ (СИ), стр. 43
По строю пробежал возмущённый шёпот. Далевский тронул поводья и проехал вдоль строя.
— Слухам не верить, — сказал он. — Стоим, ребята, ждём. Не забудут же про нас, а коли резерв не ввели, не так всё плохо. Ждём.
Я, глядя на капитана, подумал, что капитан у нас, в сущности, неплохой. Именно такого человека хочется видеть во главе роты, когда сражение близко. Этот не посылает в бой, этот ведёт за собой.
— Господин фельдфебель, дозвольте к раненым, — сказал Никодим. — Хоть чем-то помочь…
— Стой себе, в строю твоё место, — проворчал Климов. — Ты мне в драке нужен, а там своих фершалов хватает.
Никодим вздохнул и остался, и я понял, что ему это ожидание даётся тяжелее всех. Он снова начал молиться шёпотом, и мне очень хотелось, чтобы эта молитва подействовала.
Как раз в это время вдоль колонны пошёл полковой священник.
В подоткнутой рясе, с медным крестом в руке, он шёл вдоль наших рядов, благословляя и напутствуя, а перед ним катились отрывистые команды унтеров — шапки долой, и мы снимали опостылевшие на жаре шляпы. Батюшка крестил широко, торопливо, что-то говорил то одному, то другому солдату, но из-за канонады ничего не было слышно, а потом он и говорить перестал, только осенял крестом.
Возле меня он задержался, буквально на миг, заглянул в глаза. Узнал, как не узнать.
— Достойно свою ношу неси, солдат, — тихо сказал он.
И пошёл дальше, поднимая крест над следующим взводом. Никодима он даже коснулся крестом, и тот просиял, точно получил клюкву на шашку и все прочие награды разом. Батюшка не успел обойти и половины полка, как с опушки выскочил всадник на взмыленной лошади.
Это был молодой офицер, и мы разом подобрались, приняв его за фельдмаршальского адъютанта. Его рука висела на перевязи, шляпу он где-то потерял, а в седле держался на чистом упрямстве.
— Где генерал? — срывающимся голосом спросил он. — Румянцев где?
Генерал-майор был тут, неподалёку, на пригорке у опушки, и он с самого утра не сходил с седла, напряжённо вглядываясь в лесную преграду. Вестового направили к нему, и ветер доносил до нас обрывки фраз, от которых внутри всё переворачивалось.
— … вторая дивизия… нечем… его превосходительство Лопухин, смертельно… хоть чем-нибудь…
Румянцев окинул свою бригаду задумчивым взглядом.
— От фельдмаршала приказ есть? — громовым голосом спросил он.
— Не могу знать, ваше превосходительство… У него…
— Давно сражаетесь?
— Второй час, ваше превосходительство, патроны уже… Штыками…
От фельдмаршала Апраксина приказа не было. Не удивлюсь, если фельдмаршал уже на полпути к Петербургу, спешит доложить о том, как его побили подлые пруссаки и фельдмаршал Левальд.
Адъютантов своих генерал-майор Румянцев отправил в штаб армии ещё с утра, как только прозвучали первые залпы. Вернулся пока только один, и ответ, который он привёз, передавали по рядам сквозь зубы. Его превосходительство фельдмаршал Апраксин изволит выяснять обстановку. Ожидайте.
Второй адъютант вернулся позже, с пустыми руками, его к фельдмаршалу вообще не пустили. Что творилось там, в штабе армии, он так и не сказал, просто махнул рукой, и по этому взмаху всё стало понятно без слов.
Так что обстановку мы узнавали от тех, кто выходил из леса, побитый и раненый.
Генерал-майор кружил по опушке верхом, точно лев в клетке, смотрел на лес, на вестового с перебитой рукой, на раненых и контуженных, снова на лес. Даже отсюда, из строя, было видно, как он нервничает. Потом он остановил коня, снял шляпу и вытер вспотевший лоб рукавом мундира, совсем не аристократически, по-мужицки. Посидел так немного, взмахнул шляпой и надел её обратно.
И, наконец, решился.
Он вскинул руку, подзывая к себе полковых командиров, Бессонова и ещё троих других, наших соседей. Все четверо подъехали на рысях, торопливо, и генерал-майор принялся раздавать указания, резко взмахивая рукой. Ткнул в сторону леса, в сторону полков, сказал что-то ещё, и все четверо без лишних козыряний умчались к своим подразделениям.
До моего слуха долетело только чьё-то опасение, что их отдадут под суд, но генерал возражения не принял, сказал, что всю ответственность возьмёт на себя.
А потом генерал-майор Пётр Александрович Румянцев подъехал к нам.
Осадил коня, привстал на стременах, окинул нас орлиным взглядом, таким, что над полком сразу же повисла тишина. Весь полк затаил дыхание.
— Братцы! — громовым голосом произнёс он, так, что даже соседние полки могли слышать. — Слышите, что там за лесом? Наших бьют! От командования приказу нет, но и ждать его боле невмочно, скоро дивизия ляжет вся! Беру грех на себя! Пушки и ранцы оставить здесь, в лесу с пушками не пройти, с собой только фузеи да тесаки! Не оставим своих в беде, братцы! За мной!
И полк ответил, грянул такое «ура», что я чуть сам не оглох, хотя орал изо всех сил вместе с остальными. Так, что даже волосы зашевелились под шляпой, а по спине и рукам пробежала целая дивизия мурашек. Все кричали, рядом со мной Сенька кричал, зажмурив глаза, а по щекам у него текли слёзы, которых он даже не замечал. Нас наконец-то спустили с цепи.
Дальше команды посыпались одна за другой. Мы, собственно, только этого и ждали.
— Зарядные ящики оставить!
— Полк, слушай мою команду! Поротно, колоннами, в лес!
— Барабанщики, поход играй!
— Штыки примкнуть!
Над всей опушкой пробежал долгий стальной шелест, все четыре резервных полка, Троицкий, Воронежский, Новгородский и Гренадёрский, насадили штыки на стволы, и от этого звука холодок пробежал по коже.
Ударили барабаны, наконец-то, наши барабаны играли поход, простой и злой ритм, и от этого тоже становилось легче, под барабан всегда шагается проще. Мы, стиснув зубы, зашагали к опушке леса, словно по ровному плацу, а не по изрытому полю.
Строй ломался, головные роты уже втягивались под сень тёмных крон, опушка густого леса глотала их одну за другой. Справа, у соседнего полка, у воронежцев, прокатилось ещё одно гулкое «ур-ра», а следом за ними то же самое заорали новгородцы. Мы рвались в бой, точно псы, раздразненные близостью добычи.
Перед самой опушкой, у могучего коренастого дуба, Иваныч вдруг обернулся к нам, к капральству.
— Ну, ребятки, с Богом. Друг дружку из виду не теряйте, рядом держитесь, — сказал он и скользнул по натоптанной другими ротами тропинке.
Никодим был спокоен и светел, как свеча, Григорий на ходу поправил нож за штиблетом, Егорка шмыгнул носом, точно нашкодивший гимназист, и перехватил фузею поудобнее. Андрейка Косой размашисто, по-мужицки, перекрестился, и многие подхватили этот жест, а я поймал себя на том, что трогаю пальцами ладанку с девяностым псалмом, написанным по слогам. Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни…
Генерал-майор Румянцев не стал ждать приказа. Он отдал приказ сам, рискуя попасть под трибунал, потому что ждать больше было нельзя.
Мы шагнули под тёмные своды, в заросли орешника и папоротника, прямо на грохот, который тут же начал звучать со всех сторон сразу, будто мы нырнули с головой. Я оглянулся только один раз, в прорехе между деревьями виднелся обоз, раненые в траве и полковой священник, крестивший уходящих в бой солдат.
И лес сомкнулся за нашими спинами.
Глава 23
Тёмные кроны шелестели наверху, скрадывая все звуки, строй распался сразу же, как только мы шагнули внутрь леса, как поток воды распадается на мелкие ручейки, чтобы потом вновь соединиться.
Шли быстро, на выручку погибающей дивизии, и унтерам даже не приходилось никого подгонять, хотя двигаться в лесу умели не все. Нас подгоняла злость, накопленная за то время, пока мы стояли и слушали, как будто кто-то всё утро взводил пружину и теперь пришло время нажать на спуск.
Густая чащоба заставляла петлять по ней, точно как тот заяц, перешагивать через вывороченные корни и пригибаться от низких ветвей. То и дело на пути попадались мертвецы и истекающие кровью раненые, у которых силы кончились раньше, чем они дошли до наших позиций. Раненые слабым голосом просили воды, кто-то звал маму, кто-то просто стонал, и от этих стонов кровь застывала в жилах. Мы не останавливались. Ранеными займутся нестроевые и фельдшеры, а нам нельзя терять время. Мы спасём гораздо больше, если подоспеем на помощь Лопухину, а то, что кто-то из этих бедолаг истечёт кровью, пока ждёт фельдшера… Ну, это суровая математика войны.