Рекрутъ (СИ), стр. 42

Но было видно, что и старому фельдфебелю не по себе. Он то и дело поглядывал на ёрзающего в седле господина капитана, но Далевский только хмурился, глядя на тёмную громаду леса.

А лес тут был густой, старый. Через такой просто так не продраться. Мне он вообще напоминал какую-то сказочную чащобу, у себя на Урале я таких не видел ни разу. И оттого канонада за лесом казалась ещё страшнее. Мы все, не отрывая глаз, наблюдали за опушкой.

Из-под кустов метнулась серая тень, к дороге выскочил перепуганный заяц, ошалело петляя из стороны в сторону, хотя его никто не преследовал. Весь полк смотрел на него голодными глазами, но покинуть строй без приказа никто не мог, и заяц прошмыгнул мимо первой роты куда-то дальше в поле.

Канонада не прекращалась. Залпы следовали один за другим, пушки гулко бахали, порыв ветра вдруг донёс до нас едва уловимый запах пороха. Сколько же его сожгли, что аж досюда долетело… На душе было неспокойно. У всех без исключения.

Кто-то крестился, кто-то каждые две секунды поправлял ремни и лямки, кто-то переминался с ноги на ногу, бледнея с каждым залпом всё сильнее. Ничегонеделание заставляло нас нервничать гораздо больше, чем если бы мы шагали в бой. В бою проще, ты шагаешь плечом к плечу с товарищами, стреляешь, колешь и рубишь, и всё зависит только от твоей личной стойкости и стойкости твоих соратников. А тут от нас не зависело абсолютно ничего. Где-то там, за лесом, пруссаки уничтожали дивизию Лопухина, а мы стояли и бездействовали.

Там сейчас, наверное, творится сущий хаос, натуральный ад. Пруссаки, должно быть, поймали армию на марше, сами не ожидая такой встречи, и в тесноте лесной дороги, посреди обозов, теперь кипело сражение. Всё зависело теперь, по большей части, от наших унтер-офицеров, сумеют ли они организовать строй и дать отпор, или же пруссаки устроят форменное избиение.

Здесь, в восемнадцатом веке, управление войсками вообще оставляло желать лучшего. Связь через вестовых, вошедшие в бой подразделения сразу же становятся неуправляемыми. Сигналы барабанами, прямо скажем, такое себе, когда вокруг гремят залпы сотен мушкетов и пушек.

— Подловил нас, значит, пруссак, — мрачно пробормотал Иваныч, вслушиваясь в канонаду. — Перехитрил…

Я был готов поспорить, что для атакующей армии столкновение тоже вышло внезапным, но молчал, чувствуя, как внутри всё трепещет от волнения. Две самые ненавистные вещи — ждать и догонять, и мы переминались с ноги на ногу в томительном ожидании, хотя каждый из нас готов был уже сейчас мчаться на помощь погибающим полкам.

Но нет, пока не поступит приказ от фельдмаршала Апраксина генерал-майору, а от генерал-майора Румянцева — командирам полков, мы так и будем стоять.

Читать бой на слух я уже умел, благодаря Мемелю. Наши плутонги били ровно, размеренно, как молотобоец по наковальне, прусские — чаще, злее. Выучки у них хватало, чтобы залпы выдавать быстрее, чем мы, на самую малость, но быстрее, и от этого тоже становилось не по себе. Поначалу тех и других залпов было поровну. Потом наших стало становиться меньше и меньше, и я гнал прочь дурные мысли, но безуспешно. Счёт шёл сам собой, на автомате.

Пошёл уже второй час канонады, солнце выползло из-за леса и ударило нам в левые щёки, стало жарко. Во фляге у меня оставалось на пару глотков, и я берёг воду, зная, что самое трудное ещё впереди. Стоять было велено вольно, но никто не разваливался в строю, стояли, как у постели умирающего. Вроде и ничего не делаешь, а устаёшь смертельно. Время тянулось погано, слишком медленно, как плавящийся на жаре асфальт. Я пробовал считать залпы, но быстро сбивался и начинал заново.

Из леса так и пёрла перепуганная живность, птицы взлетали стаями и больше не возвращались.

Капитан не выдержал первым. Отправил Жохова к командованию, узнать хоть что-нибудь, и прапорщик вернулся в считанные минуты, красный и злой, и по его лицу всё стало ясно без доклада. Приказано ждать. Стоять. Приказа от фельдмаршала нет. Далевский выслушал, кивнул, поёрзал в седле и остался сидеть, прямой, как палка.

Вскоре из леса вышел первый человек.

Без шляпы, без ружья, в порванном камзоле, лицо в копоти, он шёл, пошатываясь, как пьяный, глядя перед собой и не разбирая дороги. Его перехватило прикрытие, отвели к обозу, но на расспросы он не отвечал, только смотрел сквозь расспрашивающих куда-то в поле, и его сдали на руки полковому доктору. Контуженный.

За ним через пару минут выбрались ещё двое, седой солдат вёл под руки молодого, у которого всё лицо было в пороховой гари, а глаза были замотаны какими-то тряпками.

— Дядька, я сам дойду, ты чего, дядька, сейчас, отойдут глаза-то и дойду… — бормотал молодой.

Старый не отвечал.

Потом выбежал барабанщик, молодой, лет пятнадцати от силы, без барабана, с оторванным напрочь рукавом. Вроде бы целый, но он бежал и рыдал в голос, никого не стесняясь, размазывая копоть и слёзы по лицу, ещё не утратившему детскую пухлость. От этого детского плача продирало даже сильнее, чем от стонов раненых. Его увели к обозу, дали напиться воды, и он притих, глотая слёзы.

А потом пошли остальные.

По одному, по двое, мелкими группами. Целые, раненые, ковыляющие с фузеями вместо костылей в руках, перевязанные наспех обрывками рубах и ремнями, с бурыми пятнами на камзолах и рубахах. Унтеры встречали их у опушки и перенаправляли в тыл, за обоз, где уже развернулся со своим хозяйством Карл Францевич. Фельдшеры резали рукава и штанины, немец пилил и зашивал, работал молча и быстро, и вскоре руки у него стали одного цвета с нашими камзолами.

Раненые рассказывали рвано, сбивчиво, но картина из этих обрывков всё равно складывалась, и не самая приятная.

— Нарвские мы… — хрипел солдат с замотанной шеей. — Отвоевались, нету, кажись, больше полка…

— Из лесу вдарили, в упор… — тяжело дыша, говорил гренадёр в высокой шапке. — По колоннам походным, по обозам… Ни развернуться, ни вздохнуть, мы уж по своим павшим строились…

— Его превосходительство генерала Лопухина… В живот, двумя пулями… — шамкал разбитыми губами драгун. — В штыковую отбивали, еле как вынесли…

— Живой? — ахнули все.

— Какое там, не жилец, — отвечал драгун.

— Конница ихняя правый фланг обходит! — вопил на бегу солдат.

Правый, значит, ближний к нам. Если его сомнут, то из леса пойдут уже не раненые и деморализованные солдаты, а пруссаки.

Слухи ползли вдоль строя, самые разные, противоречащие друг другу. Лопухин убит, нет, ранен, нет, взят в плен. Фланг смяли, нет, держится, дивизия вся полегла, нет, сражается. Мы не знали, что и думать, и уж тем более, что делать, приказа для резервных полков так и не поступило.

Ещё и мимо нашего строя провезли раненого офицера, который хрипел, вырывался и орал:

— Резерв! Где резерв⁈ Что ж вы стоите, мать вашу⁈ Почему резерв стоит?

Офицера увезли к доктору, а мы остались стоять дальше, как оплёванные.

В строю разговаривали вполголоса, нарушая устав, но унтеры никого не одёргивали, они сами были растеряны и напряжены.

— А мы-то чего стоим, в самом деле? — спросил Сенька.

— Приказа нет, вот и стоим, — проворчал Григорий. — Жди. Как совсем туго станет — резервы пошлют, нас, то есть.

Приказа не было.

Кирилл был бледнее упыря, Егорку мутило, и он сглатывал набегающую слюну, шумно втягивая воздух носом. Никодим, как обычно, шептал молитвы, Косой молча переминался с ноги на ногу. Все нервничали, даже самые крепкие.

А потом из кустов вылетел простоволосый и безоружный солдат. На нём не было ни царапины, но вид у него был перепуганный.

— Пропало всё, братцы! — завопил он на бегу. — Побили армию, спасайся, кто мо…

Климов перехватил его в два шага, с размаха двинул в зубы, опрокидывая в чистый нокдаун. Бегущий упал на задницу, не зная, кого бояться больше, пруссаков или нашего старика-фельдфебеля.

— Молчать, — процедил Климов. — Армию побили, а ты целёхонек? Ну-ка, к профосу его.

Двое наших парней покинули строй и потащили паникёра к представителю закона. Тот даже не вырывался и не сопротивлялся, только всхлипывал.