Рекрутъ (СИ), стр. 34

— Гусь теперь точно купленный, понял? В точности как я Жохову доложил. А ты мне теперь две копейки должен, усёк? — тихо сказал я.

Никифор простонал что-то невнятное, ещё крепче прижимая к себе мешок.

Зато вечером артель ужинала жареным гусем. Ощипали, выпотрошили, зажарили над углями, и Тимофей Иваныч делил на всех, по-честному, по-братски. Сожрали всё, обглодали до последней косточки, а вытопленным жиром заправили кашу. Запах над костром стоял такой, что приходили даже из соседних батальонов, просто подышать.

— Вот это я понимаю, трофей! — осклабился Сенька. — Славная виктория, братцы! Виват Никифору!

Я о своей роли тактично умолчал. Не поймут. Гусь оказался вкуснее абсолютно всего, что я ел за последние несколько месяцев. Хоть ворованный, хоть купленный.

— В другой раз, Никифор, умнее будь, понял? — обгладывая ножку, сказал Иваныч. — Поймают как вора, я офицеров дожидаться не стану, сам тебя выпорю, как сидорову козу.

— А если не поймают? — с вызовом спросил Никифор.

— Вот ты и не попадайся, — усмехнулся капрал.

В последний переход выступили ещё затемно. Дался он тяжелее прочих, дорога стала хуже, ноги вязли в песке, обозы застревали в глубоких колеях. Пушки то и дело приходилось выволакивать на руках, со злыми матерками. Полк торопился, это чувствовалось во всём, но спешка эта беспокойства не вызывала.

К полудню вышли к опушке соснового леса, дорога поднялась на пологую дюну, и голова колонны вдруг встала, как вкопанная, а по рядам прокатился сдавленный вздох, как эхо. Мемель. Дошли.

Я вытянул шею, пытаясь разглядеть за гребнем хоть что-нибудь. Впереди, за дюнами, стояли серые стены, поросшие травой бастионы, островерхие кирхи, крыши с красной черепицей и старый орденский замок с приземистой башней. На море белели паруса, наша эскадра всё-таки обогнала нас и дошла раньше. Оттуда, с моря, вдруг раздался глухой раскатистый удар, бахнула далёкая пушка, первая для меня на этой войне.

А передо мной лежала первая настоящая крепость на моём пути.

Мемель.

Глава 18

Город обложили с моря и суши, выставили пикеты на всех окрестных дорогах, казаки рыскали по округе верхом. Мы смотрели на казаков и завидовали тому, как они гарцуют верхом на лошадях, пока мы ковыряемся в земле.

Фузеи и тесаки пока в дело не шли, нашим главным оружием сейчас стали кирки, лопаты и заступы. Точно как у самых лютых воинов советской армии — у стройбата, которым оружие вообще не давали. Два солдата из стройбата заменяют экскаватор, и мы вгрызались в местный грунт, как кроты, чтобы подвести траншеи к стенам.

Город стоял на косе между Куршским заливом и рекой Данге, прижатый к морю, и обложить его было не так уж трудно, а вот взять — задачка непростая. Мемель казался крепким орешком, опоясанный бастионами, перед которыми были вырыты рвы с водой, с цитаделью, редутами и реданами. С виду все укрепления выглядели свежепостроенными или недавно отремонтированными, а перед ними были выстроены ещё и деревянные палисады. На стенах виднелись пушки.

А вот нам встать пришлось в чистом поле на левом берегу Данге. Офицеры и генералы расположились в шатрах и палатках, мы — в шалашах и землянках, со всей основательностью, потому что сходились во мнении, что осада затянется надолго, а на штурм генерал не решится.

Едва мы подошли и начали рассредотачиваться вокруг Мемеля, как от одной из колонн отъехали несколько верховых — генералы со своими адъютантами и свитой. Я разглядывал их, пытаясь отыскать взглядом генерал-аншефа Фермора.

— Вон, его высокопревосходительство, на белом жеребчике, — подсказал Иваныч. — С ним рядом, значится, Салтыков, Иван Лексеич. Третьего не разберу, анжинер, кажись.

— Рекогносцировку проводят, что ли? — спросил я.

По видимому, да. Осматривают местность, прикидывают, как вести осаду или с какой стороны штурмовать. Не моя забота, конечно, но всё равно интересно было глянуть.

— Вестимо, — пожал плечами капрал, покосившись на меня. — Нам-то что? Будем копать, куда прикажут, да и вся недолга.

Тут старик был прав на все сто процентов, наше дело маленькое. Но я всё равно с интересом разглядывал укрепления, пытаясь и так, и этак прикинуть способы их штурма. Реданы, флеши, редуты, равелины… Танки бы сюда подогнать, и всё, делов на полчаса. Но танков у генерал-аншефа Фермора не было, а были только солдаты с заступами, бригада казаков и парк артиллерии. Значит, придётся обходиться тем, что есть.

Вскоре по лагерю прокатился слух — штурма не будет, будем осаждать. Никто особо и не возражал. Хотя некоторые ворчали, что, дескать, проще разок навалиться, чем целыми днями ворочать лопатами, но их не слушали.

Началась осада не с пушечной пальбы, а с разметки. Вечером инженерные офицеры с кондукторами, низко пригибаясь, вышли в поле и расставили белые вешки. Наметили линию первой параллели. А как только стемнело окончательно, туда повели нас, с лопатами, кирками и заступами. Фузеи составили в козлах позади, под охраной Иваныча, а мы взялись за инструмент.

Копали молча, лишь изредка переругиваясь в темноте. Работать посреди чистого поля, под стенами крепости, было жутковато, и мы торопились. К рассвету защитники должны увидеть перед собой рвы и траншеи, а не толпу землекопов. Всё по правилам, подробно описанным маркизом де Вобаном, которого я листал когда-то из чистого любопытства, даже и не предполагая, что мне придётся сдавать по его науке практический экзамен.

Земля здесь была скверная, сыпучий морской песок сверху, который так и норовил вернуться обратно в траншею, и липкая тяжёлая глина снизу, которая наматывалась на лопату пудовыми комками, и её приходилось соскребать после каждого копка. А ещё ниже начиналась вода, и к утру мы месили на дне рва холодную жижу, в которой тонули башмаки.

Работали в две смены, днём и ночью, и вся наша жизнь вскоре свелась к простому круговороту из копания, жидкой перловки на обед и ужин, сна урывками в сырой землянке и снова копания. Проклятый песок был везде, в волосах, в каше, на руках, за шиворотом, рыжая глина не отстирывалась вовсе. Лопаты и заступы быстро тупились о камни и корни, каждый вечер приходилось править их бруском. Мои ладони, задубевшие за год службы, стёрлись и полопались в первые же сутки. Черенок лопаты стал скользким от сукровицы, и мне пришлось, точно как всем, обмотать ладони тряпками и терпеть. К рассвету спина переставала разгибаться, и из траншеи мы вылезали скрюченными, перемазанными в глине и злыми. Даже штурм теперь казался не такой уж плохой идеей.

Каждому капральству нарезали фронт работ, норму, столько-то саженей такой-то глубины и ширины, и хоть тресни, а к сроку должно быть сделано. Иваныч неизменно мелькал поблизости, мерил шагами сделанное, щурился, поглядывал на стены и подбадривал солдат шутками и прибаутками, но к лопате даже не прикасался. Не по чину. Офицеры наведывались в траншеи днём, по очереди, приглядеть за ходом работ, доложить наверх. Далевский ходил по траншее в полный рост, спокойно, как по бульвару, прапорщик Жохов — стремительными перебежками от тура к туру. Солдаты старательно прятали ухмылки, но вслух никто не смеялся. Жить всем хочется.

Вскоре параллель укрылась бруствером, турами — плетёными корзинами, набитыми землёй, между ними легли фашины из нарубленного внизу, у воды, ивняка. От параллели вперёд, к Мемелю, зигзагами пошли апроши, ломаными линиями, чтобы нельзя было прострелить их насквозь.

Вода на дне траншеи раздражала меня сильнее всего. Даже не ноющая спина, не горящие ладони, а вечно мокрые и грязные ноги. Вряд ли мы будем сидеть тут столько, чтобы заработать траншейную стопу, но всё равно бесило чрезвычайно, и я вскоре не выдержал. Выпросил у Иваныча полчаса времени, взял Трифона с Егоркой, и мы прокопали вдоль подошвы траншеи канавку с уклоном, а в самом низком месте — приямок в один штык глубиной, чтобы можно было вычерпать воду ведром, а не месить жижу ботинками. Поверх подсохшего дна бросили фашины, и вскоре по нашему участку можно было ходить, как по паркету Зимнего дворца.