Рекрутъ (СИ), стр. 33

Народа вокруг было много, и я снова взялся за ротную гигиену с упрямством барана. Где много народа — там и болезни. Особенно на подобных стоянках и на марше. И если наш Карл Францевич будет лечить заболевших плюс-минус рабочими методами, опробованными на собственной шкуре, то в других полках на это рассчитывать не стоит. Так что болезни будут наверняка, а предотвратить заражение можно уже сейчас. Благо, слушались меня почти беспрекословно, хотя бы в капральстве.

А через два дня осадный корпус генерал-аншефа Фермора выдвинулся на юг. На рассвете, пока над морем ещё висел серый туман. Теперь уже шли по-военному, всерьёз.

Впереди, в полуверсте от основной колонны, шагал авангард, гренадёрская рота с двумя полевыми пушками, ещё дальше рассыпались веером казачьи разъезды бригадира Краснощёкова. По сторонам, где местность позволяла, ехали боковые дозоры, прочёсывая каждый перелесок и каждый овраг, колонну замыкал арьергард, подгоняя отстающих и приглядывая за обозами. Боевое охранение, тут и слова такого пока не существовало, но по сути — оно и есть.

На ночёвках располагались плотнее, ближе друг к другу, лагерь выгораживали рогатками — деревянными брусьями в две сажени длиной, через которые продевались острые колья. Выставляли пикеты, назначали пароли и отзывы, спали в обнимку с фузеями. Проклятые эти рогатки весили как чугунный мост, и ладно, пока ехали они в обозе, но устанавливать их — сущее мучение. Но никто не роптал, чужая земля всё-таки. Ветераны рассказывали, что на Крым с Минихом ходили вообще чуть ли не с ними на руках, чтобы конницу встретить вовремя. Молодёжь не верила.

Слева от нас тянулись сосновые леса и болота, справа, за серыми дюнами, шумело и волновалось море. Для доброй половины корпуса, для вчерашних вологодских и пензенских мужиков, оно было первым увиденным морем в жизни, и на привалах молодёжь бегала его потрогать. Из наших Сенька первым зачерпнул пригоршню и отпил, а потом долго плевался, пока вся рота хохотала.

— Солёное! Это ж сколько соли зря пропадает, братцы! — возмущался он, а потом строил планы, как бы построить тут солеварню.

Иногда на горизонте белели паруса, наша эскадра шла параллельным курсом, и от этого становилось чуточку спокойнее.

На третий день миновали Палангу, узкую полоску польской земли, выходившую к морю и отделявшую Пруссию от Курляндии. Ничего особенного, но местные торговцы так и норовили всучить нам янтарь, жёлтый, как леденцы от кашля. Поддельный или настоящий, не знаю, за каждый камешек драли втридорога, и я брать не стал, но некоторые покупали, на обереги или сувениры.

А за Палангой у дороги стоял ещё один полосатый пограничный столб, только орёл на нём сидел уже чёрный и одноглавый. Прусский орёл. Застава была брошена, шлагбаум сломан, ставни караулки закрыты, таможня сбежала. Вот и всё, зашли в Восточную Пруссию, владения короля Фридриха, самого грозного полководца Европы.

Перед тем, как перейти границу, полки выстроили, и аудитор — не ревизор из центра, а кто-то вроде представителя военной полиции, зачитал приказание командующего корпусом. Громко, надрывая глотку. Домов не жечь, мирный люд не обижать, чужого не брать, припасы и фураж — только за плату или с распискою. За грабёж и насилие — смертная казнь. Солдаты слушали и непонимающе чесали в затылках, мол, как же так, пришли на войну, а взять ничего нельзя.

Первая же прусская деревня встретила нас звенящей тишиной и распахнутыми везде дверями.

Дома тут стояли добротные, каменные, с черепичными крышами, ровными заборами и ухоженными садами, после курляндской нищеты контраст разительный. И никого в домах. Скрипели колодезные журавли на ветру, ставни, через улицу прошмыгнула брошенная хозяевами кошка, но людей не было. Ушли всем селом, и, пожалуй, недавно, заслышав о наших казачьих разъездах.

А ещё кто-то успел тут похозяйничать до нас. По улице летел пух из распотрошённых перин и подушек, словно тополиный, сундуки выворочены и распахнуты, у корчмы лежит разбитая бочка. Кто прошёлся — казаки, дезертиры или местные разбойники, хрен его разберёт. Война ещё толком не началась, а грабёж уже тут как тут.

Дальше деревни пошли уже более населённые и обжитые, не все смогли или захотели убежать. У дверей собственного дома стоял старик со шляпой в руках и кланялся проходящим мимо офицерам, мелко и ненатурально, из-за прикрытых ставень виднелись перепуганные лица, бабьи, детские. К дверям кирхи был прибит печатный лист, написанный на русском и на немецком — жителям обещали безопасность, только ведите себя смирно, но верили этому не шибко.

Как выяснилось через пару дней, опасались не зря. На большом привале мимо нашего костра профос с конвоем провёл двух солдат Вятского пехотного полка, взятых с поличным. У одного сыскались золотые бабьи серьги, у другого — серебряные ложки, и наутро их обоих прогнали через строй. Безразличное вжиканье шпицрутенов и сдавленные стоны возвращали меня к неприятным воспоминаниям, и я не смотрел на экзекуцию, хотя приказано было смотреть. Но внушение было понятное, приказ насчёт грабежа оказался не пустым звуком.

Внушение, похоже, дошло только до меня.

На следующей днёвке полк встал на окраине большой полупустой деревни, и я, по своему обыкновению, пошёл смотреть колодцы. Пригодна ли местная вода для питья и не накидали ли в колодец местные жители какой-нибудь гадости. Возле крайнего двора меня окликнули.

— Вася! Вась! Погоди! — зашипел знакомый голос, и я обернулся, глядя, как из-под плетня вылезает Никифор с мешком в руках.

Мешок шевелился. И тихонько гоготал.

— Ты где это взял? — тихо спросил я, заранее зная, каким будет ответ.

— Купил! — сказал Никифор с самой честной из своих улыбок.

Договорить он не успел. Из-за угла, как чёрт из табакерки, вылетел прапорщик Жохов с двумя усталыми патрульными за спиной. Молодой Яков Андреич за время похода полюбил охоту за нарушителями, и, кажется, такую возможность упустить попросту не мог. С патрульными мы обменялись едва заметными кивками, перед прапорщиком вытянулись смирно.

— А ну, стоять! Это у вас что? — Жохов ткнул пальцем в мешок.

Пернатая сволочь возмущённо загоготала, и Никифор неловко попытался завести мешок за спину.

Никифор побледнел и открыл рот, набрал воздуха, чтобы наплести какой-нибудь ерунды с три короба и загреметь под раздачу. Я незаметно, но ощутимо ударил его локтем в ребро.

— Гусь, вашбродь! — гаркнул я Жохову в лицо. — Куплен за две копейки у местной жительницы! Дозвольте доложить, хозяйка гуся продала, а сама ушла, к родне, надо полагать!

— Такточн, ваше благородие, за две копейки! Больно гусь хорош! — подключился Никифор.

Жохов прищурился, поглядел на меня, на Никифора. Не верил ни на грош, но и предъявить нам нечего. Хозяев нет, потерпевший сидит в мешке и гогочет. На лице юного прапорщика ясно было написано желание гуся конфисковать, а нас — наказать, но честно купленное не конфискуешь, да и наказывать нас, по существу, не за что.

— Смотрите у меня тут… — фыркнул Жохов. — Поймаю на грабеже — три шкуры спущу. Шагом марш в роту!

И ушёл дальше выискивать правонарушения, злой, как доберман.

— Две копейки, значит, — хмыкнул я, когда прапорщик и его сопровождающие скрылись за поворотом. — Веди, показывай, где брал.

— Да ты чего, Вась! Вот те крест, двор пустой был! — заёрзал Никифор. — Всё одно гуся или казаки бы спёрли, или ещё кто!

— Веди, говорю, — упрямо сказал я.

Двор и правда на первый взгляд показался брошенным. Двери распахнуты, во дворе беспорядок, словно хозяева уходили в спешке, хватая только самое необходимое. Вот только на печке обнаружилась глухонемая старуха в белом чепце, злобно буравящая нас маленькими глазками. Я попытался заговорить на русском, на немецком, но ничего не вышло, и в итоге я просто положил на стол две копейки, которые выгреб из кармана. Взгляд старухи немного потеплел, и я счёл нашу сделку удавшейся.

— Сдурел? — ахнул Никифор, будто я эти копейки забрал у него из заначки. — Деньгами разбрасываешься? Ей всё одно со дня на день помирать!