Рекрутъ (СИ), стр. 30

А потом пришла весна. Сначала запахло оттепелью, дни становились длиннее, небо — голубее, с крыш закапало, птицы начали возвращаться. Грачи и вовсе вернулись ещё когда стояли последние мартовские морозы, когда зима ещё и не думала уходить.

Я как раз вышел с утра к колодцу, растереться снегом, услышал над голыми деревьями знакомый птичий базар и понял — всё, зиме конец.

— Весна идёт, — сказал я Иванычу за завтраком. — Грачи прилетели.

— Ну всё, через месяц и снег сойдёт, значит, — кивнул капрал. — Всё одно тут сидеть, пока дороги не высохнут. Кому охота обозы по сырости толкать…

Через несколько дней зазвенела капель, дороги раскисли в густую чёрную жижу, а в распахнутые по первому теплу окна ворвался особый весенний запах талой воды и оживающей земли, который во все времена одинаков.

Полк тоже словно очнулся от долгой спячки. Учения через день, смотры, ротные дворы заполнились матерной руганью и стуком молотков — все занялись починкой амуниции, обозов, латанием палаток и прочей подготовкой, даже Пасха прошла почти незамеченной в этой суете. Каптенармусы считали и пересчитывали по несколько раз, перетряхивали склады, словно играли в тетрис, сочиняли ведомости. Я смотрел, как наш ротный каптенармус по фамилии Гаврилюк выводит столбики чисел, шлёпая губами, и молчал. Теперь я на эти цифры смотрел совсем иначе.

Никто ничего нам не объявлял, но всем было понятно, что как только просохнет земля, полк выдвинется в поход, и все гадали, куда именно нас бросят в этот раз. Спорили, тихо, по артельным избам. Одни говорили — отправят к Риге, другие ставили на Пруссию. Третьи божились, что оставят на границе, ждать, покуда пруссак сам изволит напасть. Я в этих спорах участия не принимал, неспортивно. Я знал, куда. Знал и молчал, и знал, что будет летом, и от этого знания хотелось напиться, чтобы оно исчезло и мне стало спокойнее жить.

Скоро будет год, как я очутился здесь, в начале лета. Нырнул там и вынырнул в восемнадцатом веке. Целая жизнь, если мерить не днями, а пережитым, опыта я за этот год набрал куда больше, чем за многие года там. Армия — школа жизни, чтоб её… Мне даже двадцать первый век уже почти перестал сниться, я окончательно обжился здесь, влился в местное общество, привык к местному распорядку. Тот, суетливый, беспокойный век теперь казался мне чем-то абсолютно нереальным. Дурным сном, в котором люди ездят под землёй внутри стальных гусениц.

И в городе я тоже обжился, настолько, что не хотелось отсюда уходить. Но зато с уходом полка я избавлялся как минимум от одной проблемы, от здешних мстителей, которые так и не забыли, что я зарезал их родичей. Уйдём — и пусть ищут ветра в поле, а может быть, и слух о царской крови сам собой сойдёт на нет, в дороге и на войне не до праздной болтовни. Хоть какая-то польза от похода.

В конце апреля пришёл приказ. И не о демобилизации, а о выступлении в поход. Привёз его курьер из Риги, и на следующее утро весь Троицкий полк выстроили на городской площади, вымощенной булыжником. Форма одежды — парадная, полковой оркестр сыграл какой-то бравурный марш. Полковник Бессонов сам проехался верхом вдоль строя, осматривая подчинённых, подполковник Мейендорф зачитал приказ, привстав на стременах. Полку пребывать в полной готовности к выступлению, смотр походного снаряжения через два дня, после того, как дороги придут в норму — выступаем. Куда — не сказал, но нам знать и не положено, наше дело маленькое.

Строй выслушал всё молча, только по рядам прокатился едва слышный вздох, не то облегчения, не то разочарования. Зимние квартиры утомили всех.

После развода Иваныч поглядел на голубое небо без единого облачка, на липы, на которых уже начали распускаться молодые листочки. А потом поглядел на нас, на своё капральство.

— Ну всё, робятки, — сказал он. — Отгуляли зиму.

Глава 16

Смотр перед выступлением прошёл как по маслу. У меня всё было готово ещё с осени, образцовый порядок во всём, как в аптеке. Я отправлялся на войну, и отчаянно хотел на этой войне выжить, а потому делал всё возможное, чтобы проскочить целым и невредимым.

От шальной пули или осколка нашитые бирки и блестящие пряжки меня не спасут, но старая солдатская аксиома гласила, что солдат без бирки — что баба без дырки, и я старательно наводил порядок в своих вещах и амуниции, так что ни Климов, ни сам капитан Далевский не смогли ко мне прицепиться.

А вот остальным досталось на орехи, особенно от фельдфебеля, который вдруг сделался особенно лютым, видимо, в преддверии боевых действий.

Солнце порой пригревало уже почти по-летнему, и в мае тысяча семьсот пятьдесят седьмого года Троицкий пехотный полк выдвинулся на соединение с другими частями.

Как водится, под звуки оркестра, гордо вскинув головы, печатая шаг по мостовой. Девушки, конечно, в воздух лифчики не бросали, но провожали горестными вздохами, а то и со слезами на глазах. За время пребывания на зимних квартирах многие бравые парни закрутили с местными вдовушками и девицами. Были и у меня несколько возможностей, но вся энергия уходила на тренировки. Банально не до того.

Прошли через всю центральную улицу, с тяжёлыми ранцами за спиной и фузеями в руках, под звуки марша и барабанный бой. Прощаться с этим лифляндским городком оказалось труднее, чем я думал, за полгода я успел обжиться здесь, привыкнуть к местному говору, обзавестись знакомствами, кое с кем даже подружиться. Герр Шустер даже бесплатно подлатал обувь всей нашей артели перед маршем. Мы ему тоже помогли с мелким ремонтом дома, так что были в расчёте, но всё равно — приятно.

Перед самым выходом меня завалили работой сослуживцы. Тому почини, этому письмо домой напиши, прошение, рапорт или ещё что-нибудь. Всё, как обычно, в последний момент, в жуткой спешке, срочно, как будто у нас и не было почти восьми месяцев на все эти дела.

Никому не отказывал, деньги перед походом совершенно не лишние, учитывая, что маркитантки взвинтят цены, едва мы отойдём от города хотя бы на версту. Но порой работал и бесплатно, за спасибо или за будущую услугу, так, например, Никодиму снова написал письмо на малую родину, а Трифону полностью заменил сломанный замок на фузее, так, чтобы ему не влетело от унтеров.

Никодим в своём письме даже упомянул меня, что удивительно. Дескать, вот, настоящий друг, старший товарищ, и он даже немного стеснялся, пока это диктовал. Мне, пожалуй, было приятно такое слышать.

И теперь мы топали с ним плечом к плечу к городским воротам. Настроение почти у всех было приподнятое, бодрое, а вот у меня — не очень. Потому что в ночь перед выступлением случилось кое-что, что я потом ещё долго невольно вспоминал.

Спать легли рано, отбой сыграли ещё засветло, потому что подъём, наоборот, планировался ранним, но сон почти никому не шёл. Вся артель ворочалась, вздыхала, кто-то шёпотом разговаривал, кто-то в десятый раз укладывал ранец. Последняя ночь под крышей, у печки, потом будет только сон на земле и небо над головой. В лучшем случае — палатки.

И тут где-то за окном закричал сыч. Совсем близко, может, на нашей же крыше.

Звук этот, пронзительный, надрывный, ни с чем не перепутать, будто бы кто-то плачет по покойнику со всем отчаянием одинокой вдовы. Сыч голосил, как в последний раз, и разбудил даже тех, кто всё-таки сумел уснуть.

Изба замерла на миг, а потом солдаты начали садиться, осеняя себя крестным знамением.

— Ох, свят, свят… — пробормотал Никодим, мелко и часто крестясь. — Быть в доме покойнику… По мертвецу кричит…

— Типун тебе на язык, дурачина, — сердито проворчал Косой.

— Он, может, по хозяину плачет, — выдал Сенька. — Да и домов-то здесь не один десяток. Может, и не к нам это вовсе.

— Дурак ты, Сенька, — проворчал Григорий. — Примета дурная. Это ж надо, перед самым походом…

— А ну, раскудахтались, бабы! — зарычал Иваныч в темноте. — Спать ложитесь, не то будет вам примета!

Но сыч продолжал кричать, и в доме висело тягостное, суеверное молчание, уничтожающее боевой дух на корню. Я лежал, слушал, и наконец не выдержал.