Гонец в преисподнюю, стр. 55

Вряд ли.

Мой чин слишком высок, особенно здесь, чтобы моё исчезновение тихо замяли. Опять же, подозрение сразу падёт на ссыльного Канасуку, а пытки развяжут языки кому угодно. Начальник неглуп, должен понимать.

Но у старшего дознавателя есть семья: жена, сестра, дочь… И тут в случае чего подозрение вряд ли падёт на ссыльного начальника, что бы там ни заявлял потерявший рассудок от ярости и горя старший дознаватель.

Я слишком плохо думаю о начальнике Канасуку? Возможно. Но я не хочу подвергать опасности свою семью, даже если опасность всего лишь предполагаемая. Благоразумие это, или трусость?

Жар стыда ударил в лицо.

Однажды мне уже довелось выбирать между долгом самурая и семейным долгом. Тогда я выбрал долг самурая. Сейчас я снова стою перед выбором — и мне ничуть не легче, чем в первый раз.

Ты стерпишь стыд, Торюмон Рэйден. Семья важнее.

Ты плохой самурай?

Ничего, переживёшь.

Я уже говорил, что у меня слишком живое воображение? Дикие картины несчастий, что могут случиться с Ран и Каори, а того хуже, с маленькой Момико мелькали у меня перед глазами. И видение Ран, когда она в запале вышибает из ружья мозги напавшему на неё бандиту, — о ужас, фуккацу! — было среди них не самым худшим.

Хватит!

Я помурыжу Канасуку ожиданием. Назначу ему большой штраф — очень большой! — и приму его под роспись, при свидетелях, для передачи в казну. Так, чтобы у начальника не осталось никаких сомнений в моей честности. Я также предупрежу Канасуку — письменно, тоже под роспись!

Сделка?

Да, сделка. С Канасуку, с долгом, с совестью. Окинава — остров торгашей и сделок. Учись быть торгашом, Торюмон Рэйден. Всем будет лучше, если начальник Канасуку останется на свободе, с обязательствами и в долгу перед тобой.

Это разумно и дальновидно?

Да.

Чрезмерная щепетильность граничит с глупостью? Да.

Я должен позаботиться о своей семье? Да.

В будущем я сумею извлечь из этого выгоду? Да, да, тысячу раз да!

Торюмон Рэйден, большой начальник, средоточие мудрости и осторожности, — почему же твоё лицо и уши пылают огнём, словно тебя окунули головой прямиком в пекло?

3 Конец выходного дня

— Кого я вижу! Это же моя улиточка!

Из прохода меж лотками вывалила компания пьяных матросов — моих земляков. Все в хлопковых куртках с журавлями, в куцых штанах выше колен, — лишь головные повязки радовали глаз разнообразием красок. Первым топал лохматый верзила, которого я смутно помнил по кораблю, что доставил нас из Чистой Земли на Окинаву.

— Вот где ты прячешься, Улиточка! Вот где твой домик на спиночке!

Да, именно так: не улиточка, а Улиточка. Значение имени Катацумури.

Откуда матрос его знает?!

Тот же вопрос возник и у Катацумури-второго. На первый возглас он просто не обратил внимания, — мало ли что орут матросы, когда зальют зенки крепким авамори? Но тут верзила, ускорив шаг, направился к своей Улиточке, и начальник Канасуку развернулся к наглецу.

— Я по тебе скучал, красавчик!

— Что тебе надо, болван? — ледяным тоном поинтересовался Канасуку.

Мальчики придвинулись к начальнику, желая загородить его от чужака и уже предвкушая хорошую драку, но Канасуку жестом остановил их.

Ни тон, ни мальчики не произвели на верзилу впечатления.

— Ещё как надо! — он расплылся он в похабной ухмылке. — Аж не могу, как надо! Сплю и вижу тебя, моя Улиточка!

Толпа раздалась в стороны, притихла.

«В прошлом году у меня матрос сбежал, зимой, прямо с корабля. Здесь, в Нахе, и смылся, гадёныш… — зазвучал у меня в голове голос капитана. — Любили его очень. Прямо на корабле и любили. Сперва в трюме, а потом и на палубе, не таясь. Он уж и не хотел, и вырывался, а матросня лезла…»

Это ты, Катацумури, уроженец Чистой Земли?! Это ты, не выдержав насилия, сбежал с корабля? Бродяжничал, прибился к храму, приглянулся начальнику Канасуку — и в итоге стал его невольным убийцей, подарив Канасуку своё тело?!

Следовало вмешаться, осадить матросов…

Я ничего не успел.

Верзила облапил Катацумури-второго, верней, попытался это сделать. К его удивлению, начальник легко выскользнул, уйдя нырком вправо, и обеими ладонями даже не ударил — всего лишь толкнул верзилу в бок. Матроса, словно подхваченного ветром, унесло на пару шагов. Он споткнулся, теряя равновесие, врезался в лоток с живой рыбой и грохнулся наземь. На голову его обрушился водопад воды из опрокинутых корыт и посыпались трепыхающиеся рыбины.

Мальчики начальника Канасуку заржали буйным табуном. Матросы взревели стаей тигров. И те, и другие были не дураки подраться. Кто ж пропустит такую потеху — особенно когда повод есть?!

И какой повод!

Замелькали кулаки, с молодецким хаканьем врезаясь в животы, тычась под рёбра, сворачивая скулы. За ногами дерущихся было непросто уследить: короткие, очень быстрые шажки, пинки по коленям, в пах — носком, ребром стопы, пяткой. Очень интересно! Неплохо бы кое-что перенять-Хрустнул чей-то нос, брызнула кровь. Это лишь больше раззадорило драчунов. Драки в королевстве Рюкю запрещены специальным уложением, но об этом никто, разумеется, и не вспомнил. Полиция тоже не спешила объявиться. Хозяин разгромленного лотка крыл бездельников на чём свет стоит. Покупатели любовались зрелищем, азартно комментировали — и, кажется, уже делали ставки на победителей.

Пока что побеждали мальчики Канасуку, но без подавляющего преимущества. Сам же Канасуку, отойдя в сторону, с показной скукой смотрел на потасовку. Не дело начальника — вмешиваться. Особенно когда твои люди и без того теснят зарвавшихся чужаков.

Мокрый, как после хорошего ливня, верзила, ругаясь так, что хозяин лотка бледнел от зависти, пытался встать. В первый раз ему под ноги попалось корыто, и матрос шлёпнулся обратно, едва успев выставить руки. Во второй раз он наступил на скользкую рыбину и грохнулся на спину, приложившись оземь затылком. Ага, наконец встал.

Начальник Канасуку не глядел его в сторону, и зря. В два шага оказавшись рядом, верзила с размаху засадил начальнику кулаком в ухо. В последний момент, краем глаза уловив движение, Канасуку отшатнулся, и кулак лишь вскользь проехался по его щеке. Ответный удар под дых заставил матроса согнуться в три погибели. Хрипя, верзила внезапно ринулся вперёд, обхватил обидчика могучими ручищами, приподнял, оторвав от земли, — и, не имея возможности сделать что-то ещё, Канасуку запрокинул голову назад и плюнул матросу в глаза.

В ответ, пользуясь преимуществом в росте, матрос ударил начальника лбом в лицо.

Брызнула кровь.

Канасуку зашипел разъярённой гадюкой. Не скажу точно, по какой причине матрос ослабил медвежью хватку, — кажется, колено начальника угодило туда, где у верзилы чесалось средоточие тоски по молодому морячку Улиточке. Но едва окровавленный Канасуку высвободился, рука его молнией метнулась к поясу, и я осознал, что бессилен помешать тому, что уже падало с небес на добычу. О, я знал, что сейчас произойдёт, словно будда Амида наделил меня даром предвиденья, всё знал, понимал, предвидел, и ничего не мог с этим поделать.

Блеснул, покидая ножны, кривой нож. И блеск угас, когда клинок по рукоять вошёл в грудь верзилы-матроса. Между рёбер, слева.

Там, где сердце.

Матрос задохнулся. Застыл, разинув рот в безмолвном крике. Начальник Канасуку без особой спешки отступил на шаг, оставив нож в груди противника. Полагаю, он не в первый раз убивал кого-то ножом. В толпе ахнули. Подавился воплем торговец рыбой. Команда корабля и мальчики прекратили драку, оторопело глядя на своих предводителей.

Матрос пошатнулся. Захрипел, мешком осел на землю. Вздрогнул всем телом, замер. Начальник Канасуку обернулся к мальчикам, собираясь отправить их домой, пока не явилась полиция, — и вдруг тоже замер. Взгляд его сделался пустым, лицо расслабилось, оплыло свечным воском…

— Фуккацу, — невозмутимо подвели итогу меня за плечом.

Знакомый голос. Женский.