День Советского Сурка (СИ), стр. 58

— Спасибо огромное, я даже не ожидал, что это мне! Аромат кофе сводит с ума! Вы просто меня сразили наповал.

Она улыбается:

— Давай на «ты», я рада, что тебе понравилось, честно говоря, наше кофе — такая бурда! — глаза у неё живые, тёплые.

— Хорошо, на «ты» так на «ты». У меня маленькая просьба, если можно, не скандаль сегодня с гостями за тем столиком, — говорю я.

— Они мне конечно не нравятся, но с чего ты взял, что я собралась скандалить?

— Я чувствую, как они тебя бесят.

Она удивлённо смотрит на меня, но я поднимаю палец, чтобы она не перебивала.

— Предлагаю пари: если я угадаю, что закажет тот мужик, который представится вторым секретарём комсомола, то ты позволишь мне проводить тебя после работы. Если нет — я выполняю любое твоё желание.

Она улыбается, качает головой, но в глазах уже загорается азарт.

— И что же он закажет?

— Яичницу с ветчиной. И спросит, что у вас на десерт. Требовать будет громко, нагло, с пафосом. Постарайся не закатывать глаза и не отвечать колкостями.

— Ну ладно…

Она отправляется к их столику. Через минуту слышу громкий требовательный голос Николая:

— Что у нас на завтрак? — он верит в свою исключительность. — Мне омлет из трёх яиц с ветчиной, хлеба, кофе. Кстати, что у вас на десерт?

Наташа оборачивается ко мне, и я вижу в её глазах неподдельное удивление — как?

Я скромно улыбаюсь.

Развожу руками — а вот так…

Потом встаю, выхожу из ресторана. Подхожу к стойке администратора и прошу разменять сто рублей на десятки.

Администраторша разменивает без особых проблем. Даёт полтинник, четыре десятки, две купюры по пять.

За эти две недели я много думал о том, как Гришан меня вычислил.

Пришёл к выводу, что я сам себя «сдал».

Всё просто: я швырялся крупными купюрами в ресторане.

Пытаясь пустить пыль в глаза Марине. Затея отпраздновать мой «день рождения» теперь выглядела глупостью.

После того как они понимают, что их «пассажир» пуст, Марина рассказывает, что видела, как я совал Наташе сторублёвые купюры.

Гришан — не дурак. Он не поленился проверить. Узнать у администраторши номер моей комнаты проще простого.

Вскрыть гостиничный номер, обладая элементарными навыками, тоже.

Он залез, нашёл паспорт. Убедился, что я не именинник. Посмотрел, что мы с колхозником соседи, наши номера рядом.

И понял: это я утром экспроприировал у снабженца чёрную кассу колхоза «Октябрьский».

Тут не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сложить дважды два.

Теперь мне стоит быть осторожным.

Марина пока не знает, что их «клиент» остался без денег.

Если я буду вести себя скромно, не разбрасываться деньгами, не стану угощать всех шампанским с ананасами, то она с Гришаном так и не узнает, кто их опередил.

Снабженец меня не видел, по голосу он меня не узнает.

Даже если они станут допрашивать его с пристрастием, ничего толкового он им не скажет.

Я уже свыкся с тем, что Марина действовала по указке Гришана.

Мало ли как он её заставил.

Может быть, не хотела мне зла. Всё-таки она плакала, глядя мне в глаза, когда пыталась остановить кровотечение.

Моя голова лежала у неё на коленях в последние секунды.

Но разбираться в её чувствах нет никакого желания, наоборот, я хочу забыть о том дне поскорее.

Я не то чтобы скрываюсь от неё, но и не лезу на рожон.

Пусть гадают с Гришаней, кто их обошёл на повороте.

А с ним я ещё рассчитаюсь… За мной не заржавеет.

Когда я подхожу к Наташе, чтобы расплатиться, она не хочет брать денег и напоминает, что я выиграл пари.

Я киваю, сую ей в карман передника десятку и спрашиваю, когда мне подойти проводить её.

Замечаю, что Марина считывает взглядом купюру.

— К восьми вечера, — отвечает она, — только не опаздывай.

— Буду даже немного раньше.

Выхожу из ресторана и направляюсь к выходу из гостиницы. Яркое московское солнце немного слепит глаза, я на секунду останавливаюсь,

Прищуриваюсь, подставляю светилу лицо. Мне дышится легко. Сегодня будет хороший день.

У меня отличное настроение. Несмотря на всё пережитое за последние три недели.

Проходя мимо Олимпийского Мишки, тру его на удачу и пружинистым шагом направляюсь в сторону метро.

С удовольствием разглядываю прохожих по дороге, каждому встречному придумываю какую-то историю.

Вот девочка лет десяти прогуливается с болонкой.

У неё заспанный и очень недовольный вид.

Скорее всего, она очень просила у родителей собачку, а теперь вынуждена вставать каждое утро — и в дождь, и в холод, и в зной — чтобы выгуливать питомца.

Вот мужики-пенсионеры в шляпах и кепках на лавочке в скверике шерстят Горбачёва почём свет.

— Он, этот Горбач, всех нас под монастырь подведёт! Попомните мои слова, попомните!

— А может, и хорошо будет… — отвечает второй.

Первый сокрушается:

— Чего хорошего-то? Дожили, уже жратвы в магазинах нет! А мы богатейшая страна! А очереди-то, очереди!

Он машет кистью,

— Э-эх!

Ещё двое играют в шахматы.

Алкаши у подъезда ищут третьего, чтобы догнаться. Надо как-нибудь купить пиво и поговорить о жизни.

Ну а Шатов уже отхватывает свою порцию люлей у метро.

Качки не ожидают, что сегодня я буду испытывать на них приём под названием «ножницы».

Подхожу, подпрыгиваю, хватаю одного руками за плечи, а второго захватываю ногами — за шею и голову второго.

А потом вращаю тело по спирали.

Опрокидываю того, у кого держу ногами, и бью в голову первого.

Качки пикнуть не успевают, как оказываются на земле.

Я опускаюсь коленом на грудь одному, хватаю его за грудки, замахиваюсь и требую извиниться перед Шатовым.

Качок оказывается упрямым и отказывается.

Приходится загасить его боковым ударом в челюсть.

Второй уже на ногах, но я делаю эффектную подсечку — и он тоже оказывается на лопатках. Подскакиваю, держу сжатый кулак наготове:

— Товарищ спортсмен, может, желаете извиниться перед гражданином?

Качок косится на нокаутированного приятеля:

— Хочу, — бормочет он.

Я широко улыбаюсь, рывком поднимаю его на ноги, отряхиваю и ставлю лицом к Шатову.

— Проси прощения.

— Чувак, прости, я не знал, что у тебя такие крутые друзья.

— Скажи ещё: «Я больше не буду обижать неформалов, я люблю русский рок, я не имею ничего против».

Качок мямлит, запинается. Приходится дать ему подзатыльник, чтобы возобновить мыслительный процесс.

Он повторяет всё, что я сказал. Бабка, ошалевшая от этого зрелища, запоздало кричит:

— Милиция! Милиция!

Я отпускаю качка и вежливо напоминаю:

— Если появишься здесь ещё раз — убью. А теперь забирай своего дружка и вали.

Второй уже очнулся и растерянно озирается по сторонам.

— Живее!

Тот, что просил прощения, подхватывает приятеля, и они, хромая и раскачиваясь, удаляются с позором с поля боя.

Шарю по своим карманам и поворачиваюсь к Ивану.

На этот раз у меня душит жаба отдавать Шатову сто рублей.

Честно возвращаю ему десятку, которую он одолжил.

— Спасибо, Лёх! — говорит он, расплываясь в счастливой улыбке. — Охренеть, как ты круто дерёшься! Я никогда такого не видел, даже в кино. Ты прям Брюс Ли какой-то. Или даже Терминатор.

— Брось, Шатов, — отвечаю я. — Лесть до добра не доводит. Никакой я не Терминатор и не Брюс Ли. А тебе бы тоже не мешало научиться за себя постоять.

Он тычет пальцем в значок на своей куртке — «Pacific».

— Понимаешь, Лёх, моя жизненная философия гласит, что лучше слушать музыку, чем драться.

— Ну-ну. Дело твоё. Можешь в следующий раз спеть этим качкам.

Он стеснительно мнётся, потом поднимает глаза.

— Да брось, я сюда больше не приеду, где они меня в огромной Москве найдут? Лёх… Это… Спасибо, что вернул долг. И вообще… я хотел сказать. Мне нужна твоя помощь. У меня большая проблема.