День Советского Сурка (СИ), стр. 53

Мы едем в метро. Я впервые за много дней заговариваю со своим приятелем.

— Вань, кто такой этот мужик в красном шарфе?

Но он непонимающе смотрит на меня.

Описываю ему внешность в деталях, как можно подробнее, указываю на одежду, рост, цвет волос, глаз, но он снова не понимает, о ком я спрашиваю.

Может, врёт. А может, и нет, если он познакомился с ним на Арбате после того, как я разойдусь с ним.

После продолжительных расспросов мне это дело надоедает, я умолкаю и больше с ним не разговариваю.

Настроение моё на нуле.

Когда я добираюсь до ларька с пепси, продавщица отказывается у меня принять такое количество.

Понятно, что моя неожиданно возникшая партия бьёт по её бизнесу. Бутылок столько, что ей больше некуда ставить свои, достающиеся на халяву.

Понимаю, что чтобы её заинтересовать, нужно предлагать скидку.

Мой бизнес-проект, казавшийся совершенно выигрышным, оказывается абсолютно провальным.

Мы долго торгуемся, пока она не выплачивает всего треть причитающейся суммы.

У меня в кармане чуть больше пяти рублей. Я даже с Шатовым не сумею расплатиться.

Шатаюсь некоторое время по Арбату, но так и не встречаю ни Шатова, ни мужика в красном шарфе.

Решаю возвратиться в гостиницу, найду мужика вечером в ресторане и на этот раз не дам ему свалить.

Весь день лежу на своей кровати.

Когда заселяется Горемыкин, притворяюсь спящим, и выскальзываю из номера, когда он засыпает.

Денег хватит на то, чтобы подкупить метрдотеля.

Понимаю, что это глупо, Наташа всё равно не запомнит, но не хочу выглядеть в её глазах нищебродом.

Поэтому дожидаюсь восьми вечера — это время, когда она уходит домой.

Сую пятёрку метрдотелю, не обращаю внимания на гул толпы и презрительные взгляды и прохожу в ресторанный зал.

Одеколон Чарли совместное советско-американское производство.

Неполная номенклатура МУЖСКОЙ парфюмерии выпускаемой в СССР. (Вот вам и «40 сортов колбасы»)

Глава 24

Темный силуэт

Весь оставшийся вечер стою у колонны, прислонившись плечом к гладкому мрамору, и наблюдаю за происходящим.

Ресторан живёт своей обычной жизнью: гул голосов, звон посуды, смех, музыка.

За столиками сидят люди — кто-то празднует, кто-то просто ужинает.

Официанты снуют между столами с подносами, на которых дымятся тарелки с едой и поблескивают чистые фужеры и бутылки с напитками.

Я ищу глазами человека в красном шарфе. Его нет. Ни за дальним столиком, ни у барной стойки, ни на танцполе. Я обвожу взглядом весь зал — пусто.

Может, ещё придёт?

На танцполе то кружатся пары, то как дождевые червяки извивается молодёжь.

Кто-то танцует неуклюже, другие красиво попадая в такт музыке.

Большинство делает это с достоинством, стараясь получать удовольствие от текущего вечера.

Девчонки отрепетированными танцевальными движениями в стиле диско стараются соблазнить советских самцов.

Они смеются, запрокидывая головы и выкидывая коленца, имитируя твист и движения группы «Бонни Эм».

Кто-то фигачит «дорожки», повторяя из раза в раз замысловатые рисунки шагов на месте.

Парни в большинстве своём менее пластичные, в ответ выделывают танцы «Афони» и «зятя» из «Родни», то разводя, то поднимая над головой, то сводя локти.

«Душераздирающее зрелище», как говорил один известный персонаж из Винни Пуха, если наблюдать за мужскими танцами трезвым.

Другое дело танцевать самому. Но сегодня я вне игры.

Мне нужно выловить и поговорить с человеком в дорогом костюме и красном шарфе.

Да и денег, чтобы выпить и закусить, у меня нет.

В углу — знакомая компания из трёх человек: те самые инженеры-кооператоры, которые отмечают «открытие бизнеса» своим другом.

Они выглядят счастливыми, потягивают коньяк и оживлённо обсуждают что-то своё.

Похоже, что в прошлый раз они пили водку, хотя я могу ошибаться.

Замечаю ещё одну странность. Официант, который всё эти дни обслуживал меня с добродушным рвением и неизменным терпением, — сегодня отсутствует. Его нет в зале.

Украинский болельщик тоже исчез. Его профессиональных охранников не видно ни у входа, ни за столиками. Ресторан кажется немного другим.

Что-то в нём поменялось. Сегодня тут спокойно.

Ни драк, ни скандалов, ни ярких тостов. Только ресторанная суета и чувство голода в моём желудке.

Впервые я ничего не ел почти целый день.

Голод оказывается очень неприятным чувством.

После нескольких часов пребывания в помещении я наблюдаю, как зал постепенно пустеет.

Ресторан закрывается.

Официанты снимают скатерти, складывают стулья, гасят свет. Один из них, тот, что помоложе, подходит ко мне и тихо говорит:

— Молодой человек, вы весь вечер здесь стоите. Вы не ели. У нас осталось немного еды со столов. Могу принести, если хотите.

Я смотрю на него. В его голосе — искренняя забота, без капли жалости. Он просто видит, что я голоден, и предлагает помощь.

Моя гордость не позволяет мне принять его предложение.

— Спасибо, — отвечаю я. — Не надо, я не голоден.

Он немножко пожимает плечами:

— Как хотите, тогда я должен вам сказать, что мы закрываемся.

— Вы не видели случайно тут человека в костюме и красном шарфе?

Подробно описываю внешность того, кого ищу.

Но официант мотает головой.

— Нет, если бы я видел такого, то я обязательно запомнил бы его.

Я благодарю и выхожу в пустой вестибюль.

А что если…

Может быть, я смогу не заснуть до утра?

Если я не засну, если я не дам этому дню закончиться, в то время когда я бодрствую, может быть, наступит 27 июля?

Может быть, я вырвусь из этой дурацкой петли времени?

Нахожу эту идею прекрасной.

Я буду ждать, не усну, дождусь рассвета. И если я увижу солнце, значит, я выиграл.

Я поднимаюсь к себе в номер. Коридор пуст, тишина. Открываю дверь — Горемыкина нет. Его вещи и одежда лежат на месте, но самого следователя не видно.

Безразлично смотрю на стопку документов и книг на письменном столе.

Он у нас общий…

Подхожу к окну. Сажусь на подоконник, прижимаюсь спиной к холодной стене, а виском к стеклу и смотрю на вечернюю Москву.

Я смотрю, как гаснут огни в окнах домов, как пустеют улицы.

Прохожих, идущих от метро, практически нет, машин тоже.

Интересно, который час?

Наверное, уже час ночи. Метро закрывается. Борюсь со сном. Моргаю часто, тру глаза, дышу глубоко.

Но усталость берёт своё. Я чувствую, как веки тяжелеют, как голова становится чугунной.

Не замечаю, как закрываю на пару секунд глаза, а потом темнота сгущается. Москва вокруг меня перестаёт существовать.

День восьмой.

— … свободных, навеки сплотила Великая Русь! Да здравствует созданный волей народов, единый могучий Советский Союз…

Я просыпаюсь под простынёй, не сразу вспоминая, как заснул.

Смотрю на окно. Ах, да, я глядел на ночной пейзаж, и сон сморил меня.

Значит, я опять в 26 июля. Будь он проклят.

Мне не вырваться из него просто так!

Ладно.

Встаю, вырубаю радио, жду за дверью стук дежурной.

— Проснулся, дебошир? — говорит она, когда я отворяю дверь.

Мне неприятно слышать её сухой голос.

— Да что вы заладили, дебошир да дебошир, чего я такого сделал-то?