День Советского Сурка (СИ), стр. 51

Целуясь и останавливаясь в коридоре, мы перемещаемся в её номер.

Губы Марины, прижатые к моим губам, оказываются такими же мягкими, как я воображал.

Я чувствую её дыхание у своего уха, когда пальцы путаются в моих волосах.

В голове повторяющаяся мысль: она хочет этого. Она хочет меня.

Дурманящий аромат её волос, девичья гладкость её кожи возбуждают меня до такой степени, какой я не испытывал со времён первой юности в моём прошлом теле.

Она протягивает мне свой ключ и смеётся, когда я чуть не падаю, толкая открытую дверь плечом, и смеюсь вместе с ней.

Её живой смех словно колокольчик звенит в коридоре.

Даже дежурная, не обратившая на нас поначалу внимания, встаёт со своего места, чтобы посмотреть, что там происходит на вверенной ей территории.

Но когда мы оказываемся в номере, когда я закрываю дверь и поворачиваюсь к ней, происходит что-то странное, неуловимое, непонятное.

Марина садится на край кровати. Поправляет юбку аккуратно, по-деловому. Кладёт ладони на колени. У неё меняется всё: интонация, осанка и выражение лица.

— Ну что, — говорит она ровно, — я готова.

Она будто застывает в ожидании моих действий. Это немного обескураживает, но я стараюсь не подавать виду.

Ещё секунду назад она была другой — живой, смеющейся, тянущейся ко мне.

А теперь передо мной сидит та самая «правильная» комсомолка, которая сдаёт норматив.

Она теперь смотрит на меня спокойно, без трепета.

Будто наша встреча рядовое событие.

Я подхожу к ней. Кладу руку на её затылок, тянусь к губам. Она отвечает на поцелуй — но уже не так, как в лифте.

Ей как будто всё равно. Я продолжаю действовать, расстёгиваю пуговицы на её блузке — она не помогает, но и не сопротивляется.

Просто сидит, чуть склонив голову.

Когда я касаюсь её груди, она отводит глаза в потолок. Теперь я не узнаю эту девушку.

— Марин, — шепчу я, останавливаясь, — Ты здесь? Всё нормально?

Она опускает глаза. И я замечаю в них лёгкое удивление.

— Ну да, — отвечает она. — Всё хорошо. Продолжай. Только выключи свет.

Выключаю свет. В полумраке номера вижу её силуэт.

— Постой там, отвернись.

Отворачиваюсь. Жду. Она шуршит одеждой на постели. Через некоторое время слышу её спокойный голос.

— Так и будешь стоять? Раздевайся и иди сюда.

Так и поступаю. Подхожу и опускаю её на подушку. Она ложится, как ложатся на кушетку в поликлинике — прямо, по струнке, руки вдоль тела.

Глаза привыкли к темноте.

Она снова не смотрит на меня — взгляд направлен в потолок. Я не могу сказать, что она напряжена. Лицо у Марины спокойное.

Я касаюсь её бёдер — она никак не реагирует. Целую в шею — она будто не ощущает.

Двигаюсь медленно, стараясь уловить хоть намёк на ту страстную Марину, которая была в лифте. Но её здесь нет.

Касаюсь её груди, замечаю на одно мгновение — её пальцы на подушке дрогнули.

Дыхание девушки сбилось ровно на один вдох. Она на секунду прикусила губу — будто от того, что не знала, как быть с этим ощущением.

А потом снова взяла себя в руки. Выровняла дыхание. Вернула себе прежнее спокойствие.

Чем дальше, тем больше я ощущал, что она загнала своё возбуждение настолько глубоко, что даже она сама боялась его выпускать.

— Ты точно этого хочешь? Может быть, ты…

Она перебивает меня:

— Ну конечно хочу, что за глупый вопрос. Не переживай, я давно живу половой жизнью. Я готова.

Блин, да что за выражение…

К чему?

Я заканчиваю быстро. Без злости — с тихой горечью. Это была близость без близости, механический секс без секса.

Марина была готова к «этому», но не была готова потерять комсомольский контроль.

Чувствую досаду от того, что я не могу её растормошить.

Её красивое тело реагировало на всё обыденно. Никакой взаимной химии или духовной связи, я один участвовал в процессе.

А вот к такому не был готов я. Такого я никогда не испытывал.

Марина поворачивает ко мне лицо. Я заглядываю в её глаза.

В них нет ни смущения, ни обиды. Только лёгкое удивление — почему я смотрю на неё так потерянно.

— Что-то не так? — спрашивает она с искренней заботой в голосе. Ей и правда важно, чтобы я не испытал разочарования.

— Нет-нет, — сказал я. — Всё хорошо. Ты очень красивая и добрая. Марин, ты замечательная, это было просто великолепно.

— Я рада, что тебе понравилось.

— Пойдём в ресторан поужинаем?

— Нет, — она зевает и даже не прикрывает рот рукой, смотрит на свои часы на запястье, — уже одиннадцать, скоро придёт Николай, вам лучше с ним не встречаться.

— Ты его девушка?

— С чего ты взял?

— Он так на тебя смотрит…

— На меня многие так смотрят. Коля просто мой хороший друг, который возомнил себе чёрт-те чего.

Она садится на край кровати. Достаёт из шкафчика халат, накидывает на себя.

И вдруг — я замечаю, что она едва заметно касается пальцами своей шеи, там, где я целовал её.

Пока одеваюсь, задаю самый дурацкий мужской вопрос после секса, который сам ненавижу:

— Марин, тебе хорошо?

— Пфф, конечно! Спасибо, Лёш, — отвечает она. — Правда, спасибо.

Не люблю этот вопрос, потому что он звучит так, будто мужик напрашивается на похвалу.

Уже одетый стою у двери.

Может, ей и вправду было хорошо… Стараюсь скрыть своё разочарование. В нём нет злости.

— Ты иди, завтра увидимся, за меня не переживай.

— Хорошо, спокойной ночи.

— Спокойной.

Она чмокает меня в щёчку и закрывает дверь за моей спиной.

Но впервые за семь дней мне не хочется, чтобы этот день повторился. Не потому что она плохая.

Скорее наоборот, а ещё потому, что я не знаю, как достучаться до той Марины, которая обнималась и целовалась в лифте.

И боюсь, что не смогу никогда. У меня есть причины так думать.

Похоже, что проявление чувственности для комсомолки — слабость, а открытость с мужчиной в сексе — разврат.

Я спускаюсь вниз, протискиваюсь сквозь толпу возвращающихся болельщиков.

Всё те же разговоры о победе, сейчас они начнут восхищаться девицей, выбежавшей на поле в чём мать родила.

И точно.

Метрдотель смотрит на меня с лёгким прищуром.

Оценивает, сколько денег можно содрать с чувака в белом костюме. Очередь, люди, шум. Я сую ему сотню. Очередь на входе возмущается, но метрдотель расплывается в услужливой улыбке и слегка кланяется.

— Отдельный столик, — говорю я. — И быстро. Мне нужен отдельный столик.

Он окидывает меня взглядом, берёт купюру и исчезает. Через минуту меня ведут в угол, к небольшому столику, с которого убрали приборы. Я сажусь.

Напротив — пустой стул.

Заказываю несколько блюд. Вспоминаю, что с утра ничего не ел, и заказываю несколько самых дорогих блюд.

— Коньяку самого лучшего, импортного. Что там у вас — «Камю»?

— Именно «Камю». Грамм сто, двести? — интересуется официант.

— Бутылку.

Я погружён в собственные мысли и не обращаю никакого внимания на окружающих.

Официант довольно быстро приносит поднос с выпивкой и закуской.

— Прошу прощения, но в баре просят расплатиться сейчас.

Протягиваю ему сто рублей. Он счастливо улыбается, видимо, не верил, что я заплачу.

Откупоривает бутылку, наливает коньяк в фужер. Разносится приятный аромат.

Выпиваю залпом первую рюмку. Жжение разливается по груди.

— Приятного аппетита.

Официант тут же наливает второй.

На столе — оливки и лимон.

Закусываю лимоном.

И вдруг замечаю, что за мной кто-то наблюдает. Мужчина в дорогом костюме, сидящий за танцполом на противоположной стороне ресторанного зала.

У него на шее небрежно накинут красный шарф.

Я тут же его вспоминаю — Шатов показывал в мою сторону, когда уходил со Старого Арбата.

Интересно, что он здесь делает?

Вряд ли он тут случайно. Пытаюсь вспомнить, видел ли я его в ресторане в предыдущие дни.

По-моему, нет. Он появился тут впервые. Если бы он присутствовал в предыдущие дни, то я наверняка бы его запомнил.