День Советского Сурка (СИ), стр. 15

Я начинаю судорожно осматривать комнату в поисках выхода.

Здесь только одно окно — то, через которое я влез. Ага, вот и входная дверь напротив. Я уже собираюсь свалить, но слышу, как она продолжает, не меняя тона:

— Он побежал вон туда.

Я смотрю, куда она показывает. Она указывает на чердачное окно соседнего дома, которое едва видно за углом — на крыше, но я его вообще не замечал.

Солдат на мгновение задерживается. Я вижу, как он приподнимает голову, смотрит в указанном направлении.

Видно, что он доволен и не подозревает о том, что я прячусь здесь, у этой девчонки на чердаке.

— Спасибо, девушка! — кричит он. — ВДВ вам этого не забудет. Никто кроме нас! С любых высот в любое пекло!

И он исчезает с карниза. Я слышу, как его сапоги грохочут по крыше и удаляются в сторону указанного ею окна.

Я медленно поднимаюсь с дивана и смотрю на неё. Мой взгляд — оторопелый и немного застенчивый.

— Ты… — начинаю я, не зная, что сказать, — ты моя спасительница.

Она смотрит на меня и улыбается.

— Кстати, разреши представиться, меня зовут Алексей.

— А меня — Бэлла, — она протягивает руку.

— Очень приятно. Ты здесь живёшь?

Я оглядываю чердачное помещение. Но мысли при этом заняты другим. Перевожу взгляд на её фигуру, руки, шею.

— Нет, ты что… Это мастерская моего деда. Он член Союза художников. Ему выделили это место лет двадцать назад. Он очень ругался.

— Почему? По-моему, тут очень уютно.

— Он уже старенький и ему сюда тяжело подниматься, к тому же летом тут иногда стоит неимоверная жара. Нечем дышать, и от высокой температуры масляные краски слишком быстро сохнут и трескаются.

Я расхаживаю по мастерской, разглядывая стопки картин, прислонённые к стене.

Краски, свет, запах скипидара — всё это даёт странное ощущение уюта и свободы.

Мне всегда хотелось дружить с кем-нибудь из художников.

Я останавливаюсь у одной из стопок и осторожно достаю первую работу.

На меня смотрит обнажённая девушка. Она сидит как бы отвернувшись в полоборота.

Но линия спины, изгиб бёдер — всё написано с такой любовью и точностью, что я невольно задерживаю взгляд.

Мысленно сравниваю фигуру Беллы с той, что на картине.

Внутри поднимается тёплая волна, я чувствую возбуждение, которое трудно игнорировать.

Мы одни, здесь диван, и я слышал, что в СССР девушки часто отдавались просто так, без долгих ухаживаний. Почему бы не попробовать сейчас?

— Ого… Это ты? — вырывается у меня.

Бэлла мгновенно меняется в лице. Брови сдвигаются, глаза становятся холодными.

— Положи на место, — говорит она жёстко, почти резко. — Это работа моего деда.

Я ставлю картину обратно, но улыбка не сходит с моего лица.

— А дед твой, оказывается, озорник, шалун, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал легко и игриво.

Бэлла натянуто улыбается — одними губами. Она опускает глаза и больше не смотрит в мою сторону.

— Это не я, а его натурщица, она пять лет назад умерла. Дед её рисовал много лет.

Она странно прищуривается.

— Прости, не хотел обидеть, — бормочу я, делая шаг назад.

Я делаю шаг вперёд, стараясь выглядеть уверенным.

— А ты знаешь, я тоже рисую, — говорю я, глядя ей прямо в глаза. — Я бы тебя нарисовал. Вот так же.

Бэлла поднимает бровь. В её взгляде появляется любопытство, смешанное с настороженностью.

— Вот так же — это как? — спрашивает она, скрестив руки на груди.

— Ну, без всего, — улыбаюсь я, стараясь, чтобы голос звучал нагловато, но не грубо. — Ню. Обнажёнка. Попробуем? Тебе понравится.

Она смотрит мне в глаза пару секунд. Её взгляд становится колючим. Меня самого от этого взгляда то в жар, то в холод бросает.

Потом она быстро проходит мимо меня, распахивает дверь и, не повышая голоса, говорит:

— Проваливай.

Я чувствую, как краска заливает лицо. Слова застревают в горле.

— Но я…

— Ты слышал, — перебивает она, уже твёрже. — Я сказала — проваливай!

Мда… Не с тех козырей зашёл.

Даже когда она злится, я нахожу её лицо самым прекрасным на свете.

Выхожу за порог, разворачиваюсь, чтобы попросить прощения.

На самом деле я всё ещё надеюсь получить хотя бы номер её телефона.

Открываю рот, но она уже с грохотом захлопывает дверь, и я слышу, как со стороны мастерской щёлкает замок.

Девица, конечно, с характером. Нужно как-нибудь прийти с конфетами, цветами и шампанским.

Некоторое время стою на лестничной площадке, чувствуя себя последним идиотом.

Спускаюсь вниз, в подъезде останавливаюсь, осторожно осматриваю окрестности через стекло.

Когда вижу, что десантника и плохого комедианта нет поблизости, выхожу снова на многолюдный и шумный Старый Арбат.

Иду по улице, пинаю камешки, разбросанные по брусчатке. В голове всё ещё звучит голос Беллы: «Проваливай».

Вспоминаю выражение её лица, когда она услышала про обнажёнку.

Ругаю себя.

С другой стороны, чего я себя казню?

Я просто предложил. Ничего плохого не делал. Не приставал, не хватал, не лез.

Почему я должен чувствовать себя виноватым из-за того, что я мужчина?

Это же нормальное желание — хотеть женского тела.

Может, я поступил неловко, грубовато, но честно.

Снова вижу Шатова издалека, он стоит у лотка с армейской формой, разглядывает что-то, но явно ждёт меня.

— Лех! — машет он, когда я подхожу. — Ну что, как ты?

Я не смотрю на него, мне неприятно его видеть.

Но он не подошёл, когда я дрался. Не помог, когда я выступал и собирал деньги.

И не бежал рядом, когда за мной гнался комедиант хренов и десантник преследовал меня.

— Нормально, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— А я тебя потерял, — говорит он. — Ты как сквозь землю провалился. Я уже несколько раз по Арбату сходил, хотел идти искать.

Я усмехаюсь. Он идет рядом.

— Хотел бы — нашёл, — отвечаю я.

Шатов опускает глаза.

— Лех, ну зачем ты так?

— А затем, что когда ты нужен, ты сразу в кусты…

— Если ты про утро, то я объяснил: я испугался, — говорит он тихо. — Ты же знаешь, я не умею драться.

— Ты что, обиделся? — спрашивает он с надеждой, что я скажу «нет».

— На дураков и ментов не обижаются.

— Значит, обиделся, — отвечает он. — Я не специально.

— Пошёл ты…

Он кивает, явно облегчённо вздыхает. Потом поднимает глаза и спрашивает:

— Лех, а деньги? Ты обещал вернуть долг.

У меня в кармане лежат заработанные сегодня рубли. Я могу отдать долг прямо сейчас и закрыть вопрос, но меня такая жаба начинает душить, что я отгоняю эту мысль как назойливую муху.

— Извини, Шатов, — говорю я. — Сегодня не могу. Завтра верну, обещаю.

Он разочарованно смотрит на меня и вышагивает рядом.

— Но ты же говорил, обещал…

— Знаю, — перебиваю я. — Но сегодня я не могу. Не получилось. Вот только пятьдесят копеек могу. Купишь хлеба, молока, ещё и на метро останется.

Шатов расстраивается, но не спорит. Только вздыхает и убирает монетку в карман своей жилетки.

— Ладно, — говорит он. — Завтра так завтра.

— На том же месте, в тот же час. А сейчас извини, старик, у меня дела.

Разворачиваюсь и иду в противоположную сторону. Не оборачиваюсь.

Знаю, что Шатов смотрит мне вслед, и мне плевать.

После всех этих погонь, прыжков по крышам и беготни в горле пересохло. Я сухо сглатываю, но во рту пусто.

— Надо найти воды, — говорю я себе вслух.

Достаю из кармана оставшуюся мелочь с купюрами, пересчитываю.

Двенадцать рублей шестьдесят пять копеек. Честно заработанные денежки. Могу же я себе воды позволить?

Правда, очень быстро выясняется, что найти лимонад или минералку на Арбате — тот ещё квест.

Сначала заглядываю в ближайшую булочную.

Пахнет свежим чёрным хлебом, отдаёт теплом — так пахло в детстве у бабушки, когда она пекла пироги.

Внутри булочной — старые деревянные стеллажи, прилавок с весами и кассой, на витрине за стеклом — буханки, сушки, печенье.