Вдова (ЛП), стр. 66
Дети верили каждому его слову. Пола много раз повторяла им, что их отец никогда не совершил бы такого преступления.
Саймон спросил, много ли пишут в прессе, и сказал, что сам почти ничего не читает. Бак ответил, что в вашингтонских и ричмондских СМИ материалов по-прежнему полно, но в Данвилле почти тишина. Все-таки маленький город. Дэнни сказал, что в интернете кошмар, и лучше туда не заглядывать. Саймон и не собирался.
Разговор перешел к окончанию школы и планам на лето. Годом раньше семья ездила с палатками и на каноэ в Смоки-Маунтинс и, несмотря на трения между родителями, хорошо провела время. Саймон надеялся повторить поездку, хотя делить палатку с Полой уже точно не придется.
За детей болело сердце. Они ничем не заслужили, чтобы их вынудили бежать из дома и слушать всю эту мерзость про отца. А если его осудят, шрам останется на всю жизнь.
Они говорили и говорили, никак не могли насытиться временем вместе. Дети изголодались по его вниманию. В 10:45 Пола наконец сказала:
— Еще пятнадцать минут — и отбой.
Когда дети легли, Саймон сказал:
— Нам надо поговорить.
— Хорошо. Выпивки нет.
— Мне не надо.
— А мне?
— Ты в порядке. Кофе есть?
— Без кофеина?
— Еще лучше.
Убедившись, что дети спят, Саймон сказал:
— Я думаю, Тилли могла быть причастна к смерти Элеонор.
Пола раскрыла рот, но не произнесла ни слова.
— История длинная.
— Я слушаю.
Он спал на диване — том самом, который они с Полой много лет назад купили по скидке в Бракстоне, когда дети были маленькими, а жизнь куда менее сложной. Но сон оставался лишь целью. В три ночи Саймон наконец поднялся и тихо вышел из квартиры. Отъезжая, гадал, когда снова увидит детей. Возможно, уже на выходных, если процесс закончится хорошо. А возможно — через недели, месяцы или годы.
В первые годы практики ему назначили клиента по уголовному делу, который признал вину и отправился в тюрьму. Саймону тот человек нравился, и они поддерживали связь письмами и редкими звонками. У него остались жена и дети, но он запретил им приезжать в тюрьму. Очень скучал, однако не хотел, чтобы они видели его в тюремной форме. Прошло шесть лет, прежде чем его условно-досрочно освободили и он вернулся домой.
Шесть лет? Саймону грозила пожизненная тюрьма.
Он ехал чуть быстрее разрешенного и к рассвету вернулся в гостиницу, принял душ, переоделся и в семь встретился с адвокатами за завтраком. Едва официантка отошла, Рэймонд сказал:
— Мы пришли к выводу, что тебе не стоит давать показания.
— Я слушаю.
— Я провел тысячу процессов, Саймон, и могу вспомнить лишь несколько случаев, когда обвиняемый действительно помог себе, выйдя к свидетелям. Как только он это делает, прокурор получает полную свободу для жесткого перекрестного допроса, который готовил с первого дня. Будут ловушки, вопросы с подвохом, намеки, споры, резкие ответы, посторонние замечания. Разумеется, я буду возражать и поднимать шум, но в итоге мы, скорее всего, пожалеем, что ты не остался на месте.
Саймон посмотрел на Кейси.
— А ты?
— Ты адвокат, Саймон, и половина присяжных уже подозревает, что ты врешь просто потому, что ты адвокат. Ты борешься за жизнь и скажешь что угодно, лишь бы не попасть в тюрьму. Но тебя никогда не допрашивали вот так. Некоторые твои поступки на первый взгляд выглядят подозрительно. После того как прокурор разберет и пережует их на перекрестном допросе, они будут выглядеть еще хуже. Тут я согласен с Рэймондом. Давай не рисковать и продолжим бить по делу Содружества.
Саймон посмотрел на Рэймонда.
— Если бы присяжные голосовали сейчас, какой счет?
Рэймонд отпил кофе и закрыл глаза.
— Восемь к четырем за оправдание.
Кейси спросил:
— Кто четверо за обвинительный?
Рэймонд ответил без колебаний:
— Второй, четвертый, седьмой и одиннадцатый.
Кейси сказал:
— Я возьму этих четверых и добавлю восьмого и девятого.
На секунду Саймон почувствовал себя за покерным столом с двумя профессионалами. Вспомнил беззаботные времена у Чаба, когда часами играл в видеопокер, пил бурбон с имбирным элем и смотрел сразу три матча на больших экранах.
Но теперь они ставили на его жизнь.
Кейси сказал:
— Мне это жюри никогда не нравилось. Я бы сказал — шесть на шесть.
— Значит, оправдания не будет? — спросил Саймон.
— Ни оправдания, ни обвинительного. Жюри не придет к единогласному вердикту, а позже в этом году будет новый процесс и, надеюсь, лучшее жюри.
ГЛАВА 50
Человек, который достал таллий и добавил его в имбирное печенье, сделал это либо в уединенном месте, либо прямо в палате Элеонор, когда в больнице было тихо. Матильда была единственной возможной подозреваемой, способной обработать печенье либо в юридической конторе, либо у себя дома. Но она уехала и больше к процессу отношения не имела. Против нее не было ни крупицы доказательств — только предположения. Никакого процессуального приема, который позволил бы защите снова притащить ее в суд и задавать дополнительные вопросы, не существовало. Да и зачем? Она просто снова сядет в кресло и будет отрицать любой намек на причастность.
Саймону все еще трудно было поверить, что Тилли замешана, однако уверенность уже пошатнулась. Ее маленький роман с Джерри Корсаком добавлял подозрений.
Больше всего его занимало, кто и как входил в больницу и выходил из нее. Охраны и наблюдения почти не было. Двери в палаты чаще всего стояли приоткрытыми и никогда не запирались.
По предложению Саймона первым свидетелем защиты стала Лоретта Гудвин — старшая медсестра, руководившая восточным крылом третьего этажа больницы. У Рэймонда было достаточно времени и много материала. Он любил расхаживать по своей стороне зала, задавать вопросы, слушать ответы и одновременно менять выражение лица, наблюдая за присяжными.
Лоретта восемь лет работала в больнице дипломированной медсестрой, последние три — старшей по этажу. В ее обязанности входила координация ухода за пациентами, включая Элеонор Барнетт. С Саймоном Лэтчем она встречалась несколько раз и была впечатлена его готовностью помогать клиентке. У нее сложилось ощущение, что он вовсе не хотел оказаться в центре проблем Элеонор, просто больше было некому. Лоретта находилась в палате, когда Элеонор подписывала предварительное медицинское распоряжение и доверенность. Событие было необычным, но она считала, что Саймон действует в интересах клиентки.
Рэймонд мусолил это так долго, что уже начал перегибать. Саймон написал на блокноте: «Хорошо, дальше», и Рэймонд будто прочел его мысли.
Он перешел к безопасности в больнице, порядку посещений, движению людей между этажами и по коридорам. Как и во многих больницах, медицинские работники постоянно входили в палаты и выходили из них.
Сколько именно? Чтобы доказать, что десятки людей имели практически неограниченный доступ в палату Элеонор, Рэймонд включил большой экран. Сначала появилась крупная цветная фотография доктора Коннора Уилкс, генерального директора — свидетеля, которого присяжные уже видели. Затем доктор Сэмюэл Лилли, лечащий врач. Потом доктор Джо Хьюбер, главный ординатор. По каждому Рэймонд задавал одни и те же вопросы, и это постепенно становилось монотонным. Лоретта терпеливо объясняла: врачи имели неограниченный доступ в палату Элеонор, как и медсестры, начиная с нее самой. Увидев свое улыбающееся лицо на огромном экране, она пошутила:
— День плохой прически.
Присяжные засмеялись.
Следом появились две дипломированные медсестры. Потом четыре лицензированные практические медсестры и четыре сертифицированных помощника медсестры. Рэймонд спрашивал, какую роль каждый играл в уходе за Элеонор, а Лоретта спокойно объясняла. В Blue Ridge Memorial работали две NP — практикующие медсестры, стоявшие по должности выше Лоретты и периодически проверявшие Элеонор. Их лица тоже появились на экране.