Вдова (ЛП), стр. 63
— Ты к ней когда-нибудь приставал? — спросил Рэймонд.
— Не твое дело. Но нет.
— Чем стройнее становилась, тем была веселее, и я решил, что появился новый мужчина. До этого было несколько серьезных романов, и я давно научился не расспрашивать. Мой брак летел к чертям, обсуждать его не хотелось. Личную жизнь мы держали при себе. Но перемена стала настолько очевидной, что я не раз хотел спросить, а потом прикусывал язык. Видимо, примерно тогда, прошлым летом или осенью, она и познакомилась с Джерри Корсаком.
Рэймонд сказал:
— Его брат — головорез. А этот какой?
— Гораздо приличнее. Симпатичный, хорошо одет, на вид лет пятьдесят. Я встречал его всего раз. В декабре, когда Элеонор лежала в больнице, он приехал в город и зашел в офис. Сказал, что навещал свою «маму», как он ее называл. Я понятия не имел, что он еще и с Матильдой встречается.
— Ты не знаешь, что встречается.
— Нет, не знаю. Но теперь все выглядит подозрительно. В начале года, после обвинения, практика высохла, и мне пришлось расстаться с Матильдой. Тогда она сказала, что едет в Сарасоту или куда-то туда, жить у подруги.
— И с тех пор вы не разговаривали?
— О, разговаривали, несколько раз. Мы старые друзья. Двенадцать лет вместе работали.
Рэймонда раздражало это отступление.
— Все это очень интересно, но ничего, черт побери, не меняет. Мы посреди процесса по убийству и только сейчас узнаем такое. Нельзя попросить тайм-аут, чтобы гоняться за твоей бывшей секретаршей и выяснять, с кем она спит. Это ничего не доказывает.
Кейси хотел возразить, но спорить было не с чем. Во время процесса слишком поздно обнаруживать новые доказательства, которые лишь потенциально могут иметь значение. Если Саймона осудят, возможно, на апелляции удастся указать на другого подозреваемого. Если оправдают — ему уже будет все равно.
Рэймонд жевал круассан, рассыпая крошки по столу. После долгого молчания в напряженной комнате он сказал:
— Ладно, мальчики. Это захватывающе, но сейчас ведет в никуда. По крайней мере посреди процесса. Впереди целый день показаний и свидетели, которых надо допрашивать. Разберемся позже. Не отвлекаемся.
Кейси посмотрел на Саймона.
— Думаешь, Матильда и Джерри стоят за отравлением?
— На данный момент они подозреваемые номер один.
— Потом, мальчики, — проворчал Рэймонд. — Не отвлекаемся.
По обыкновению Содружество выдало повестки большему числу свидетелей, чем действительно собиралось вызывать. Одним из них был Уолли Такерман.
Оригинал завещания Элеонор, которое Уолли подготовил за два месяца до того, как Саймон напечатал свое, загадочным образом исчез. Считалось, что документ должен был лежать среди других важных бумаг, но детектив Роджер Барр его не нашел. Получив повестку, Уолли был обязан явиться для дачи показаний и получил указание принести копию завещания из своего архива. Он ее не принес.
Рэймонд и Кейси спорили, станет ли обвинение вообще вызывать Уолли. В среду утром, продолжая представлять свою версию, Кора Кук объявила:
— Ваша честь, Содружество вызывает мистера Уолтера Такермана.
Прошло несколько минут, пока пристав нашел Уолли в коридоре и привел в зал. Тот занял свидетельское место и поклялся говорить правду. Тщательно взвешивая слова, рассказал историю своих отношений с Элеонор Барнетт. Вдова без детей, которой нужно простое завещание. Точно та же история, которой через два месяца она накормила Саймона. Он почти восхищался ее воображением, тщательностью и способностью все разыграть.
Большая часть показаний Уолли формально подпадала под возражение как пересказ чужих слов: он повторял сказанное умершей. Но ни одна сторона не возражала, потому что обе хотели, чтобы присяжные услышали рассказ. Обвинение пыталось доказать, что видимость большого состояния мотивировала обоих адвокатов, Уолли и особенно Саймона, жадностью. При таких активах требовалось более сложное завещание, которое принесло бы хорошие гонорары. Защита хотела, чтобы Уолли изобразил Элеонор чудаковатой старухой, которая продолжала грезить о давно потерянном богатстве.
Кора спросила:
— И она подписала подготовленное вами завещание седьмого января прошлого года, верно?
— Верно.
— Что случилось с оригиналом?
— Оригинал всегда остается у клиента. У меня была копия.
— Ее оригинал не найден. Есть представление, где он может находиться?
Уолли мельком посмотрел на Саймона и спокойно ответил:
— Нет.
— Где ваша копия?
— В моем офисе. В Бракстоне.
— Сегодня вы должны были принести ее в суд.
— Я отказываюсь.
— На каком основании?
— На том, что это материал моей адвокатской работы и потому защищен привилегией. Завещание не прошло наследственное производство и не является публичным документом. Мне не предъявлено никакого обвинения. Следовательно, материалы моей адвокатской работы раскрытию не подлежат.
— Ваша честь, прошу суд обязать свидетеля представить копию завещания Элеонор Барнетт, которое он подготовил.
Судью Шьям заранее ввел в курс дела ее помощник, поэтому она не колебалась.
— В просьбе отказано. Завещание не прошло наследственное производство и, возможно, вообще никогда не станет публичным. Следовательно, оно по-прежнему считается материалом адвокатской работы и защищено привилегией. Продолжайте.
Уолли снова посмотрел на Саймона и чуть кивнул, словно говорил: Я прикрою тебя. Ты прикрой меня.
Грязный маленький секрет о подарке Уолли самому себе в 485 тысяч долларов останется похороненным.
Кора была раздосадована, но самообладание сохранила. Спросила, может ли Уолли в общих чертах объяснить, как по его завещанию распределялись бы деньги Элеонор. Он пустился в многословное описание трастов и бенефициаров, но постоянно насмехался над самой мыслью, что деньги вообще существуют. Отстоял пункт о 750 долларах за час собственной работы. Да, ставка высокая, но работа будет сложной. Кроме того, наследственные адвокаты в Вашингтоне и Нью-Йорке брали еще больше. Даже прямо здесь, в Вирджиния-Бич, была крупная фирма, где юристы выставляли по тысяче долларов в час. Порой Уолли почти убеждал, что 750 долларов — минимальная зарплата.
Саймона это забавляло, и он дал Уолли понять. Когда-нибудь, хочется верить, они смогут посмеяться над всем этим за кружкой пива.
Во время перерыва Рэймонд, Кейси и Саймон обсуждали, как вести перекрестный допрос Уолли.
Саймон сказал:
— Оставьте его в покое. Он нам ничем не навредил.
— А его попытка урвать почти полмиллиона? — спросил Кейси.
— Не трогай. Нам это не поможет.
ГЛАВА 48
Когда в январе Клемент Гелли согласился стать временным управляющим имуществом Элеонор Барнетт, судья Пойнтер практически гарантировала ему, что в уголовное дело его не втянут. Клемент вовсе не хотел давать показания против Саймона Лэтча, адвоката, которого уважал и которому симпатизировал. Теперь он оказался по уши в этом деле и даже получил повестку. Пытаясь не выходить к свидетелям, он подал ходатайство. Его отклонили. Он умолял судью Пойнтер освободить его от обязанностей управляющего, но она отказала. Извинилась за всю эту кашу, однако сказала, что выбора нет: ни один другой адвокат в Бракстоне близко к делу не подойдет.
Клемент поклялся говорить правду и сел в свидетельское кресло с твердым намерением отвечать ровно настолько, насколько необходимо. Если получится, не скажет ничего, что повредит защите Саймона.
Опираясь на налоговые записи по недвижимости, банковские выписки и квартальные уведомления Rumke-Brown, он быстро изложил стоимость имущества мисс Барнетт. Дом был свободен от долгов и в прошлом году оценивался в 292 тысячи долларов. На текущем счете в Security Bank в Бракстоне лежало 3300 долларов. Два депозитных сертификата в банке East Federal в Атланте — на 21 и 13 тысяч. Счет денежного рынка там же — 28 400. Наследственная масса включала 6775 обыкновенных акций Coca-Cola, рыночная стоимость накануне составляла 271 тысячу долларов. Еще около пяти тысяч — мебель и прочие личные вещи. Итого чуть больше 630 тысяч. Ни налога штата, ни федерального налога на наследство не ожидалось.