Вдова (ЛП), стр. 47

Зная Арна, Саймон представлял, как тот читает газетные статьи о его беде и решает, что пасынок отправится в тюрьму надолго. Значит, деньги никогда не вернутся. Разговор с домом вышел катастрофой и сделал плохой день еще хуже — если это вообще было возможно.

На четвертую ночь в тюрьме Саймон сумел прочитать половину романа. Он пытался убедить себя, что способен пережить заключение, теперь, когда первый шок прошел. Здесь он чувствовал себя в безопасности. Лумис объяснил, что есть другое крыло для более тяжелых случаев, а у них все цивилизованно. Начальник держал порядок жестко, и за насилие или угрозы насилием наказывали сурово. Тюрьма была чистой, правил не слишком много, а охранники оказались нормальными людьми, которые старались помогать. Саймон даже признался себе, что пока ему, пожалуй, приятно находиться вдали от всеобщего внимания и сплетен. Воспоминания о репортерах и видеокамерах тревожили. Ему было жаль Полу и детей, и он надеялся скоро их увидеть. Этой ночью он действительно проспал несколько часов подряд.

К девяти утра мать не позвонила. Саймон не мог представить, какая война идет у нее с Арном, и чувствовал себя мерзко из-за того, что стал причиной ссоры, но выбора не было. Он был уверен: мать победит и уговорит Арна помочь. Черт возьми, ее единственный сын сидит в тюрьме — это чрезвычайная ситуация.

Рэймонд заглянул ближе к полудню, и они обсудили продажу офисного здания. Перебрали разных риелторов в городе, но почти никто не внушал доверия. Продажа — если вообще найдется покупатель — займет дни, если не недели. Сначала оценка, потом объявление, показы и все остальное. Саймон легко представлял, как процесс растянется надолго.

Каждый день на два часа заключенных выпускали в Яму — комнату отдыха с телевизором, бильярдом, шашками и кучей старых журналов. Саймон быстро обзаводился новыми приятелями: большинство были под впечатлением, потому что никогда прежде не сидели бок о бок с адвокатом. Некоторые просили юридического совета, но разочаровывались, когда он отвечал, что разбирается только в банкротном праве. Во вторник под вечер он играл в шашки с Лумисом, когда охранник сообщил о телефонном звонке. Саймон был уверен, что это мать с хорошими новостями, и поспешил к телефону.

Но это была не она. Знакомый голос произнес:

— Ну что, наконец нашел свое законное место, а, Лэтч?

— Привет, Спейд. Почти приятно тебя слышать.

— Вляпался, да?

— Можно и так сказать.

— Я только что сказал. Слушай, этот разговор кто-нибудь слушает?

В мире Спейда кто-нибудь всегда слушал или носил микрофон. Саймон думал, что звонки защищены, но уверенности не было.

— Конечно нет. Прослушивать разговоры заключенных неконституционно.

— И ты в это веришь? Ладно, Чаб сегодня утром звонил. Его заведение закрыто на ремонт, но сам он в городе и слегка обеспокоен. Газеты видел, позвонил мне, попросил передать привет.

— Я тронут.

— И должен быть. Чаб считает, что именно ты заставил федералов отступить. Не знаю, правда ли, но ты его предупредил, и он уехал из города. А теперь похоже, расследование выдохлось, понимаешь? Он спрашивает, может ли чем-нибудь помочь.

— Еще как. Может одолжить мне двадцать тысяч на залог.

— Двадцать тысяч. Ничего себе.

Для Чаба двадцать тысяч были пустяком.

— Передай ему: верну все, когда продам офисное здание. До последнего цента.

— Ты ему почему-то нравишься. Считает тебя порядочным человеком.

— Так и есть, несмотря на нынешнее положение. Еще лучше — скажи Чабу, что я продам ему здание по справедливой цене, лишь бы чистыми получить достаточно, чтобы отсюда выйти. Недвижимость он любит.

— Это точно. Посмотрю, что можно сделать.

— Спасибо, Спейд.

— Завтра перезвоню.

Позже днем пришла Тилли, и им разрешили встретиться в комнате для адвокатов. Она принесла распечатку текущих дел о банкротстве и график ближайших судебных явок. Даже если Саймон внесет залог и сможет свободно ходить по городу, он не представлял, как войдет в любой суд даже по самому обычному делу.

Через несколько минут Тилли не выдержала.

— Что с тобой будет, Саймон? Я до сих пор не могу поверить.

Он подумал.

— Честно, Тилли, не знаю. Похоже, придется продать все, чтобы выбраться отсюда, и это только начало. Суд будет через несколько месяцев. Что потом — кто знает. В ближайшей перспективе не вижу ни одной причины для оптимизма.

— Значит, практику закрываем?

— Скорее всего. Даже если здание останется у меня, работать будет невозможно. Мое имя в городе смешали с грязью. Я даже не хочу спрашивать, что ты слышишь.

— Ничего хорошего.

— Все считают меня виновным, да?

Она прикусила губу и кивнула. Вытерла глаза.

— Это ужасно. Мне страшно даже подходить к офису.

— Не ходи туда.

— Я хочу уехать из города, но куда? — Она разрыдалась, руки дрожали. — Прости. Я обещала себе, что не буду так.

За двенадцать лет совместной работы Саймон видел ее плачущей лишь дважды — и оба раза за последний месяц. Они никогда не позволяли себе стать по-настоящему близкими, прежде всего потому, что Тилли слишком сильно пострадала от других мужчин.

Она с трудом взяла себя в руки.

— Наверное, мне надо начинать искать другую работу.

— Не торопись. Давай переживем эту неделю, посмотрим, сумею ли я выбраться. Вместе разберем и закроем дела. Ты мне сейчас нужна, Тилли.

Она слабо улыбнулась.

— Хорошо.

После шести вечера звонки были запрещены, но Саймон отчаянно хотел выйти на свободу, и охрана это понимала. Ему нужно было поговорить с матерью, и в конце концов тюремщик разрешил. Саймон ждал до восьми, надеясь, конечно, что она сама позвонит. Не дождался и набрал номер. Арн ответил грубым:

— Алло.

Ни у кого не было настроения для любезностей. Когда мать взяла трубку, голос у нее дрожал. Потом она резко сказала Арну, который, видимо, стоял рядом:

— Можно мне немного побыть одной, пожалуйста?

Через несколько секунд хлопнула дверь.

— Он не согласится, — сказала она. — Я испробовала все, Саймон, правда. Мы ругались и ругались, и сейчас я его просто не выношу. Мне так жаль, но деньги на совместных счетах. Глупо, да? Он всегда распоряжался финансами. Я бы отдала тебе все, если бы могла. Прости меня.

Саймон слушал с закрытыми глазами. Его собственные мать и отчим не могли вытащить его из тюрьмы.

— Я от него уйду, Саймон, клянусь. На этот раз уйду. С меня хватит.

— Мам, успокойся. Со мной все будет нормально.

Представить, как мать в семьдесят три года уходит от мужа и начинает все сначала, было трудно, но сейчас Саймон не мог ее осуждать.

— Нет, я серьезно. Это последняя капля. Я вложила не меньше восьмидесяти тысяч долларов в депозитные сертификаты, и это мои деньги. Он не имеет права ими распоряжаться.

Восемьдесят тысяч звучали как миллион.

— Мам, глубоко вдохни. Сядь в машину, прокатись подольше. Пусть все уляжется.

— Прости, Саймон. Я буду пытаться дальше.

— Я тебя люблю, мам. Скоро увидимся, и я выберусь из этой передряги, хорошо?

— Я тоже тебя люблю. И мне так жаль.

Саймон пошел за охранником обратно в камеру, лег на койку и попытался читать. Несколько часов спустя он все еще не спал и думал, не стал ли причиной еще одного развода.

ГЛАВА 38

Ни Чаб, ни Спейд добровольно к тюрьме не приблизились бы, поэтому все формальности взяла на себя контора Рэймонда Ласситера при помощи Матильды. Чаб встретил новый год в приподнятом настроении и с размахом строил планы: ФБР потеряло к нему интерес, и теперь он собирался расширять клубы и другие активы, все меньше полагаясь на букмекерство. Федеральное расследование отрезвляло. У Чаба накопилось слишком много вполне законного имущества, чтобы рисковать долгим сроком.

В четверг Чаб согласился купить офисное здание Саймона на Мейн-стрит по цене, которая на сорок одну тысячу долларов превышала остаток по ипотечным кредитам. Сделка была простой, бумаг немного, но банки, как обычно, не спешили. Чаб также разрешил Саймону еще шесть месяцев бесплатно пользоваться офисом. Саймон был в восторге от сделки и одновременно рад, что не останется без крыши над головой.