Вдова (ЛП), стр. 39
Любое письмо, любой сайт, любое сообщение в какой-то ужасный момент в будущем могли стать уликой. Поэтому Саймон ограничивался знакомыми сайтами про азартные игры и спорт.
Но чего он боялся? Ничего плохого он не сделал.
Ему хотелось увидеть детей, но Пола была в отвратительном настроении. Если бы она только знала. Его собственное настроение было в сто раз мрачнее, поэтому к дому он не приближался. Когда стены конторы начинали давить, он уходил к Чабу, часами играл в видеопокер, а Валери приносила одну выпивку за другой. Когда самоконтроль ослаб, он махнул рукой и снова начал ставить на матчи боулов. По сто долларов за раз. Первые пять ставок подряд выиграл и поднял ставки.
В субботу, 2 января, Саймон проснулся с похмельем и обругал себя за то, что снова ведет себя как неудачник. В качестве наказания он собрал обед, запас воды и два часа ехал к южной части Национального парка Шенандоа. Температура падала, обещали снег, и именно снега ему хотелось. Он вышел на тропу и несколько часов уходил все глубже в парк. Когда они с Полой только влюбились, то проводили на этих тропах долгие часы, часто шли до темноты, затем разбивали палатку и спали голыми в одном спальнике. Чтобы облегчить рюкзаки, брали мало еды — вяленое мясо и консервы, — а через три дня походов и секса выходили из леса голодными и похудевшими на несколько фунтов. Заканчивались такие походы всегда одинаково: барбекю-забегаловкой в Стонтоне.
К середине дня наконец пошел снег, и Саймон повернул назад. Болело все — от грохота в голове до подошв ног, — но ему было все равно. Поход прочистил голову, пусть всего на несколько часов.
ГЛАВА 31
В Виргинии вскрытие проводили менее чем в пяти процентах случаев смерти. Причин назначить его было несколько, и самая вероятная — возможное убийство. В таких случаях местные правоохранительные органы связывались с судебно-медицинской службой штата и отправляли туда тело. Предполагаемую причину смерти указывали на бирке, которую прикрепляли к телу.
На бирке Элеанор Барнетт значилось: «ВОЗМОЖНОЕ ОТРАВЛЕНИЕ».
Получив такое предупреждение, судебно-медицинский эксперт штата доктор Дендра Брок знала, что искать. Работу она начала в понедельник, 4 января, в 9:31 утра. Входных и выходных ран, пуль, осколков, следов веревки или ножевых порезов не было, поэтому она сосредоточилась на внутренних органах. Ей помогал доктор Генри Ростер, судебный токсиколог; его лаборанты были наготове. Помимо прочего, они извлекли печень, почки, сердце, легкие, желудок, пищевод, поджелудочную железу и участки толстого и тонкого кишечника. Каждый орган взвешивали, затем рассекали, чтобы взять образцы тканей.
После двух часов непрерывной работы органы вернули в полость тела, затем тело зашили и привели в порядок.
Причиной смерти была не пневмония. Элеанор явно проглотила чрезвычайно токсичный яд. Через шесть часов доктор Ростер позвонил доктору Брок и сообщил, что это таллий. Без запаха, без вкуса, бесцветный — он был известен десятилетиями и его применяли — или подозревали, что применяли, — в десятках убийств по всему миру. С 1984 года его производство в Соединенных Штатах было запрещено.
На следующий день доктор Брок встретилась с детективом Барром и изложила результаты. Распоряжаться телом она не могла, но настоятельно посоветовала полиции не допустить кремации. Барр поехал вслед за катафалком обратно в Бракстон. По дороге он позвонил Тедди Хаммеру и сообщил новость, которой они ждали. Затем позвонил судье Пойнтер, и та согласилась остановить кремацию. Саймону Лэтчу он не звонил. Барр получил ордер и изъял вещи, оставшиеся в больничной палате Элеанор. Он хотел также обыскать ее дом, и судья подписала второй ордер. В среду утром Барр вернулся в государственную криминалистическую лабораторию с вещами и передал их доктору Генри Ростеру. Теперь, когда тот примерно знал, что следует искать, задача заметно упростилась.
По словам медсестры Лоретты Гудвин, брауни испекла Матильда и сама принесла их в больницу. Элеанор они не понравились, и она пыталась раздать их медсестрам и санитарам. К счастью, те отказались: правила больницы запрещали персоналу пробовать еду, принесенную пациентам. К тому времени брауни было уже не меньше недели. Химический анализ ничего токсичного в них не обнаружил.
А вот с сайгонским имбирным печеньем все оказалось иначе. Печений было одиннадцать: два — в одной коробке, более старые и уже зачерствевшие, и девять — в другой. На обеих коробках ясно значилось название Tan Lu’s. Во всех одиннадцати печеньях обнаружили значительное содержание таллия.
В четверг утром детектив Барр явился в Tan Lu’s с ордером и потребовал чеки продаж. Вьетнамцы перепугались и с чрезмерным усердием бросились помогать. Через несколько минут нужные чеки нашли. Официантка узнала Саймона Лэтча по фотографии и даже вспомнила его имя.
Уже несколько дней Саймон не сводил глаз с телефона и был на грани нервного срыва. Стационарный аппарат на его столе не издавал ни звука. Первая неделя января обычно была самой тихой в году, и этот телефон и без того звонил редко. Теперь же Саймон то и дело проверял, не выдернут ли шнур. Он бы сам начал звонить, если бы знал кому. Никаких контактов в службе судебно-медицинского эксперта у него не было, а даже если бы и были, нельзя просто набрать номер и спросить о результатах вскрытия. Такие сведения считались строго конфиденциальными — по крайней мере до тех пор, пока не начинали обсуждаться в суде. Можно было позвонить в похоронное бюро, но зачем терять время? Больше всего ему хотелось поговорить с детективом Барром, который заполонил его мысли, сны и даже кошмары, однако Саймон понимал: Барр объявится, когда сам сочтет нужным.
Ожидание изматывало нервы и лишало сил. Саймон не мог сосредоточиться ни на чем, текущие дела покрывались пылью.
В четверг незадолго до шести вечера позвонил детектив Барр и спросил, можно ли зайти. Будто Саймон мог ответить «нет».
Они сели в конференц-зале, разделенные широким столом. Барр взглянул на свои записи — их, похоже, накопилось немало.
— Вы составляли завещание миссис Барнетт?
— Да, еще в марте.
— Можно посмотреть?
— Не думаю. Это конфиденциальный документ.
— Ну, ваша клиентка умерла, и вам придется открыть наследственное производство по завещанию, верно?
— Таков план, как только судья Пойнтер даст зеленый свет.
— А наследственное дело становится публичным, верно? То есть любой сможет увидеть завещание?
— Может быть. А может, и нет. Дело можно закрыть для публики и сохранить все в тайне.
— Как удобно. У миссис Барнетт было много денег?
— Сейчас я действительно не могу это обсуждать. Возможно, позже. Что со вскрытием?
— Не могу обсуждать.
— Оно подтвердило, что причиной смерти была пневмония?
— Не могу обсуждать.
— Сколько здесь, оказывается, тайн. Столько всего мы не можем обсуждать.
— Да, полагаю, в суде все и выяснится, — ответил Барр с неприятной усмешкой.
— В суде? Кто собирается в суд?
— Сейчас не могу обсуждать.
— Тогда зачем вообще эта встреча, если вы ни о чем не можете говорить?
— Я хочу увидеть ее завещание.
— Извините.
— Получу ордер.
— Получайте.
— И мне понадобится обыскать ваши компьютеры.
— Извините.
— Получу еще несколько ордеров.
— Остановить вас я не могу.
— До встречи.
Барр резко встал и вышел.
Саймон еще несколько минут не двигался. Когда наконец поднялся, понял, что подмышки мокрые, а рубашка прилипла к спине. Он вышел в переулок за конторой, чтобы глотнуть ледяного воздуха. Потом сделал звонок, а час спустя обогнул угол и прошел по улице до офиса лучшего в городе адвоката по уголовным делам — человека, которого мало кто любил, включая Саймона.
Рэймонд Ласситер был крупным, громогласным и шумным адвокатом, который старался казаться колоритной фигурой. Репутацию он заработал много лет назад, выиграв пару громких процессов об убийствах, и до сих пор к нему тянулись состоятельные преступники со всей долины Шенандоа. Когда-то он хвастался, что выиграл семнадцать дел об убийстве подряд, но проверить это было некому. Многое из того, что говорил Рэймонд, следовало бы проверять, но зачем? Большинство людей получали удовольствие от его представления и относились к нему снисходительно. В суде он был жестким бойцом. Полиция и прокуроры предпочитали с ним не связываться. Если человек попадал в беду и у него водились деньги, идти следовало к Рэймонду. Ему было чуть за семьдесят, а работал он по-прежнему семь дней в неделю. Из-за чрезмерной любви к выпивке по утрам он раскачивался медленно и входил в форму лишь после пяти, когда сотрудники расходились. Он славился тем, что сидел в конторе до полуночи, обычно с бурбоном на столе и сигарой в пепельнице. Но был строг к себе: с началом процесса убирал спиртное и становился предельно собранным. Трезвость делала его еще злее.