Петербургский врач 5 (СИ), стр. 59

Пулемёт стоял на сошках у самого подоконника, чёрный, короткий, с длинным магазином сверху, выгнутым, как серп. Мадсен. Заамурцы притащили его в ящике из-под инструмента и собрали. Магазинов при них была целая стопка, снаряжённых, и ещё россыпь патронов в подсумке. Тот, что у окна, держал ладонь на затворе и не шевелился.

Двор бараков лежал перед нами чёрный, без единого огня. Угадывался забор, длинные стены, а самих бараков почти не видать. Темнее темноты, и только. Где-то у центра города по прежнему пиликала музыка из ресторана.

Скрип все-таки приближался.

Несмазанная ось, тяжёлая, гружёная. За ней другая. Звук полз через темноту медленно, со стоном, будто кто тащил по грязи что-то живое, упирающееся.

Во двор вползали телеги. Я насчитал восемь, крытых, заваленных поверху дровами, гружёных под завязку. Лошади шли шагом, тяжело, колёса вязли по ступицу. Возницы правили молча. Мне кажется, так не возят дрова.

И двор ожил.

Из бараков повалили люди. Не вышли, не высыпали, а будто проступили из черноты, разом, со всех сторон, бесшумно. Десять, двадцать, пятьдесят. Они не толкались и не переговаривались. Шли к подводам быстрым шагом. Простые рабочие так не ходят. Несколько человек начали разбирать дрова.

Вот оно. Сейчас начнется. Весь расчёт на том и стоял, чтоб взять их в тот короткий миг, когда телеги уже разворошены, а стволы ещё не розданы.

Где-то слева, на крыше, хлопнуло.

Над двором с шипением пошла вверх звезда, разгорелась и повисла, заливая всё мёртвым белым светом. За ней вторая, с другого края. Осветительные ракеты. Двор вынырнул из темноты весь, до последнего угла. Сотни людей, замерших над раскиданными дровами и стволами, ослеплённых, задравших лица к небу.

И сразу же раздался по-китайски голос. Громко и явно командой. Я по-китайски не понимал ни слова, но смысл угадал и без перевода. Что-то вроде «Стой. Окружены».

На миг всё застыло.

Десятки человек стояли в слепящем свете. Некоторые начали поднимать ладони кверху, и я успел подумать, что обойдётся даже без стрельбы.

Но тут кто-то заорал. Высоко, длинно, яростно. Будто даже завыл. И двор прорвало.

Все кинулись врассыпную. Кто куда. Часть бросилась к самим телегам, к стволам, которые лежали в дровах. Десяток-другой метнулся назад, в бараки, в чёрные двери, где, видать, было уже что-то припрятано. Оттуда захлопали первые выстрелы. Остальные просто побежали. В стороны, к забору, в проулки между пакгаузами, лишь бы прочь из света.

И тогда ударил наш мадсен.

Длинной очередью, наискось через двор. Со всех сторон, в несколько десятков стволов, забили винтовки. Заамурцы из оцепления, с крыш, из-за углов, из тёмных окон пакгаузов. Двор накрыло перекрёстным огнём.

Над головой цвиркнуло, ударило в кирпич за спиной, сыпануло крошкой за воротник.

Это была не схватка. Хунхузы падали, валились друг на друга, кто-то ещё бежал, кого-то отбрасывало пулей и крутило, кто-то полз к баракам. Световые ракеты показывали всё это абсолютно безжалостно.

За воротами ударила трёхдюймовка. Наверное, хунхузы, которые находились в бараке, проскочили туда. Грохот этого выстрела ударил на секунды по ушам так, что что другие выстрелы стали неслышными.

Потом в пулемете кончился магазин. Заамурец рванул пустой серп кверху, отбросил, потянулся за новым, и в эту секунду перед полураспахнутым окном появился хунхуз.

Здоровый, плечистый, куртка распахнута на голой груди. Руки в крови, похоже, пуля его зацепила, но не остановила. Может, под наркотиками и никакой боли не чувствует. Или просто состояние аффекта.

Он ударил по стеклу. Рама хрустнула, стекло брызнуло внутрь. В руке тесак. Широкий, в локоть длиной. Он не лез даже, а валился в окно, всем телом, чтоб рубить первое, что подвернётся.

И откуда ты такой взялся.

Думать было некогда. Рука сама подняла кольт, а палец нажал на спуск.

Грохнуло так, что в тесной конторе заложило уши сильнее, чем от пушечного выстрела. Из ствола плеснуло огнём. Кольт подбросило, отдача рванула кисть вверх.

Тяжеленная пуля сорок пятого калибра ударила хунхуза в грудь и отбросила. Он лежал под окном и больше не шевелился. Никакой опиум не поможет против такого калибра.

Снова застучал перезаряженный мадсен, продолжился винтовочный огонь. Теперь, похоже, в основном стреляли по бараку. Там спрятаться негде, тонкие доски ни от какой пули не защитят. Единственное, что не видно, кто где внутри.

Через несколько минут все закончилось.

Заамурцы пошли цепью, держа винтовки и револьверы. Полезли внутрь барака. Уже никто не стрелял. Уцелевших и сдавшихся вязали и сгоняли к стене. Принесли фонари, двор стал освещаться ими. Осветительные ракеты запускать перестали.

Тела лежали грудами, поодиночке, в грязи, на раскиданных дровах. Валялось оружие — несколько револьверов и ножей. Из телег ничего достать не успели. Кое-кто из лежащих ещё стонал и копошился.

Я спрятал кольт, вышел во двор и двинулся было к раненым, но заамурец с винтовкой придержал меня за рукав.

— Погодите, ваше благородие. Рано. Пускай сперва зачистят. Сунетесь сейчас, недобитый вам и перо в бок сунет. Они и подыхая кусаются. Дайте дело доделать.

В принципе, он прав. Я вернулся туда, где был, и тут же привели раненого. Занялся им при свете карбидной лампы.

Заамурец с пробитым плечом. Навылет, кость цела, повезло. Обезболить, зашить, перевязать. Все будет нормально, заживет. Дело знакомое, руки делали все сами. Один раненый у нас, получается. Засада сработала. Я снова вышел во двор.

Ракитин нашёлся у телег.

Шинель в грязи по локоть, он стоял над телегой и почесывал щеку.

— Люблю запах пороха по утрам, — сказал он не то мне, не то всем, кто находился рядом. — Богатый улов. Поосторожнее, пожалуйста!

Под сброшенными дровами и досками лежали винтовки. Длинные, в смазке, новенькие, в заводском масле. Я взял одну, повертел. На казённике мелкие чужие значки, иероглифы. Японская. Арисака. Рядом лежали револьверы, такие же новые, и патроны в небольших мешках.

А в ящике, переложенные опилками, лежали жёлтые бруски, плотные, тяжёлые на вид, обёрнутые промасленной бумагой. На крышке, по трафарету, чёрные иероглифы и поверх них цифры.

— Шимоза, — сказал Ракитин. — Японская взрывчатка. Говорят, сильнее динамита. Этой штукой они снаряды начиняют. Тут её, — он повёл рукой вдоль телег, — хватит поднять на воздух не склад, а полгорода. В общем, хорошо, что мы вам поверили. И опасно было. Если динамит от пули не взрывается, то шимоза, говорят, может, хоть и редко. Но обошлось.

Заамурцы между тем переворачивали трупы. Шли по двору, поворачивая лежащих лицом вверх, заглядывая каждому в лицо. Я так понимаю, искали главного.

Нашли его у самых телег, под грудой своих. Заамурец крикнул, Ракитин пошёл туда, и я за ним.

Там лежал кряжистый человек, немолодой, и пулемётная очередь прошла ему через грудь наискось, дырами в ряд. Лицо целое. Я нагнулся с фонарём. Будто и не совсем китайское лицо. Скулы шире, кожа темнее, и борода. Жидкая, клином, и в бороде этой явственно мелькала рыжина, какой у здешних не бывает почти никогда. Откуда он тут, когда ходили по бараку под видом санитарной инспекции, его точно не было.

Ракитин присел на корточки, рванул на убитом куртку. На груди, по тёмной коже, синела наколка. Зверь, вытянутый, остроухий, с длинным хвостом. Лиса.

— Он, — сказал Ракитин коротко и встал, отряхивая колени. — Рыжий Лис собственной персоной. Сколько за ним гонялись. Жаль, что убит. Живым он был бы дороже мёртвого. Ну да чего нет, того нет.

Он постоял, глядя на убитого, потом отвернулся. И сразу же помрачнел снова, будто вспомнил о чём поважнее.

— Лис это полдела, доктор. Он зверь известный, лесной. Сам бы он на склад с шимозой не пошёл и людей бы так не выучил. Тут чужая рука. — Ракитин стал говорить тише. — При нём кто-то точно был. Японец. Офицер, инструктор. Без него вся эта затея не складывается, я это нутром чую. И он, доктор, скорее всего жив. Такие под пули первыми не лезут, у них работа другая. Сидит сейчас среди пленных, тихонький, в синей куртке, и лопочет по-китайски не хуже здешних.