Петербургский врач 5 (СИ), стр. 50

— Кто оперировал? — спросил он.

— Я, — сказал я. — На посту. Щепа от обшивки, в бедре, задело вену. Вену перевязал, дерево все вынул, наглухо не зашивал, оставил отток.

Он покосился на меня уже с интересом.

— Дерево, говорите. Всё вынули? Откуда такая уверенность? В глубоком канале можно и крупный кусок не разглядеть, не то что мелочь.

— Разглядел, — ответил я. — Метиленовой синькой.

Я ему коротко все рассказал. Разводишь синьку водой, заливаешь рану, держишь с полминуты, потом смываешь чистой кипячёной водой. Дерево синьку хорошо впитывает, а живая ткань — не особо. И всё, что засело, мелочь, занозы, опилки, проступает на дне раны синими точками, бери да доставай. А чего синька не возьмёт, то выгонишь струёй. Большой шприц Жане, на полтораста кубиков, тупую канюлю вместо иглы, чтоб ткань не порвать, и гонишь кипячёную воду в самый канал под напором. Обратная струя вымывает из глубины всё, до чего пинцетом не дотянуться.

Хирург слушал, и его лицо понемногу смягчалось. Под конец он потёр переносицу.

— Хитро, — сказал. — Просто и хитро. У нас тут дерева в людях бывает не меньше, чем свинца и осколков. Намучились мы с ним. Я это себе запишу, голубчик, не обессудьте.

— Записывайте на здоровье, — сказал я. — Для того и говорю.

Он кивнул и снова склонился над Зуровым. Теперь за его ногу я мог быть спокоен. Врач, такое впечатление, хороший. Ну и я еще буду интересоваться, как дела у соседа по вагону.

Фон Зигеля устроили на соседнем столе. Лицо у него было кислое, как всегда.

— Уезжаете, стало быть, Вадим Александрович, — произнес он.

— Да. Куда, правда, не знаю. Еще непонятно, в какое место отправят.

— Жаль. Я с вами, доктор, во многом не согласен. И с синькой вашей можно поспорить, и с промыванием под напором, а про замашки ваши я вообще даже не говорю. Хирургия не балаган, чтоб фокусы показывать. Но спорить с вами было занятно. Давно мне не попадался собеседник, которому есть что возразить по существу. Жаль, что вы уезжаете. С удовольствием бы продолжил общение, будь у нас время.

— Может, ещё и доспорим, Карл Карлович, — сказал я. — Война длинная. Поправляйтесь.

Он махнул рукой. Дескать, ступайте, нечего над душой стоять. Я кивнул и пошёл.

У выхода меня перехватили мои соседи. Горшков, Смирнов и Оболенский, все трое целые, отделавшиеся в той свалке испугом да парой ссадин. Они уже собрались, готовые расходиться кто куда. Горшкову с Смирновым было дальше, на юг, к своим частям, Оболенскому тоже, но поезда им предстояло искать порознь.

— Ну, доктор, — Горшков протянул широкую ладонь. — Спасибо за компанию. И за то, что Зурова спасли.

— Полно, — сказал я. — Работа.

— Работа работой, а человек человеком.

Он сунул руку в карман, достал визитную карточку, чуть помятую, и протянул мне.

— Вот. Случится в Петербурге появиться, после всего этого, непременно заходите. Адрес тут. Жена пирогами накормит, она у меня на них мастерица, не чета здешним кухням.

Я взял карточку, поблагодарил. Смирнов протянул свою.

— И ко мне, — сказал он. — Любопытно будет встретиться, когда все это закончится. А вообще у вас, доктор, голова устроена занятно. Не по-докторски. Точнее, не только так.

— А это хорошо или плохо? — спросил я.

— Это редко, — ответил он. — Но чаще всего это еще и хорошо.

Потом еще последовала визитка от Оболенского.

— Огромное спасибо, что спасли меня после той дуэ… точнее, после перестрелки. Я повел себя очень глупо.

— Теперь надеюсь, вы будете более осмотрительны.

— Несомненно! — выпалил Оболенский. Горшков и Смирнов сделали очень недоверчивые лица. Сомнения у них на этот счет, и большие. Ну тут уже ничего не поделаешь.

Они ушли. Толпа их проглотила в минуту. Карточки я убрал в боковой карман. Сохраню, конечно. Странное дело, пару недель назад я этих людей не знал, а теперь будто годы с ними прожил. Дорога так сводит. Хотя… сводит, а потом разводит, и поминай как звали.

А вот и Стрелецкая. Она увидела, что я разговариваю с офицерами, и решила подождать меня в стороне, у глухой стены барака, чтоб не мешать проходу. Аппарат свой, тот самый «Кодак», из-за которого вышла вся та история с жандармским ротмистром, она держала на ремне через плечо.

— Уезжаете, Вадим Александрович? — спросила она.

— Сперва в комендатуру, за предписанием. А там как лягут карты, потому что куда поеду, не знаю.

— А я пойду город смотреть. — Она поправила ремень аппарата. — Работа моя такая, смотреть да записывать. Заодно в редакцию телеграмму отобью, что жива. Не знаю, как рассказать им о том, что в дороге было. Назовут сумасшедшей. Хотя у нас там половина таких. Не сумасшедшему в журналистике делать нечего. Интересно он не напишет.

Она немного помолчала.

— Я ведь вам, доктор, по гроб жизни должница. Понимаете вы это или нет?

— Зачем вы так. Все хорошо.

— Нет. — Она качнула головой. — Если б не вы, не было бы сейчас никакого Харбина. Точнее, был, но не для меня. Я сидела б здесь в подвале в каком-нибудь весёлом доме. Опоенная, чтоб не брыкалась. И обслуживала бы публику до тех пор, пока не сдохла. А потом вы меня еще и от тюрьмы спасли. Я это помню.

Я не нашёлся, что сказать. Сказать тут было нечего. Слова про долг я не люблю. Не нужны они.

— Идите свой город смотреть, — сказал я. — И поосторожнее с аппаратом. Тут, я слышал, за хорошую вещь и пристукнуть могут.

— Я осторожная, — она улыбнулась собственной шутке. — Спасибо еще раз за всё.

Она протянула мне руку, и я пожал её. Рука была маленькая, но сильная. Рукопожатие почти мужское. Потом Стрелецкая повернулась и пошла к выходу, не оглядываясь, её спина мелькнула в дверях и пропала.

Вот и остался я один. Все разошлись, у каждого теперь своя дорога. И у меня своя. И первым делом эта дорога вела в самое тоскливое место на всякой войне. В канцелярию.

Здание комендатуры я отыскал не сразу, немного поплутал по привокзальной площади, пока не указали. Снаружи добротный каменный дом, внутри — филиал преисподней. Коридоры узкие, душные, набитые людьми до отказа. Под потолком висел табачный дым, причем плотно, синими слоями, хоть ножом режь. Где-то за стенками без умолку стучали телеграфные аппараты, и стук этот, злобный и нервный, не смолкал ни на минуту, будто само здание тряслось в лихорадке.

Народ тут собрался тоже нервный. Офицеры, интенданты, чиновники, все усталые, невыспавшиеся, у каждого свои проблемы, каждый норовил пролезть вперёд. Кто-то требовал вагон, кто-то билет, кто-то накладную на провиант. У окошек — толпы.

Очередь к нужному мне писарю тянулась через весь коридор. Я встал в хвост и приготовился ждать. Спешить, как выяснилось, было некуда, так что я просто стоял, привалившись к стене, и слушал, о чём говорят кругом. Говорили большей частью об одном. У всех был юг, фронт, но до фронта не доехать. Пути забиты, эшелоны идут впритык, очередь чуть ли не на месяц вперёд.

Впереди меня, у самого окна, матерился толстый интендант. Он совал писарю бумагу, тыкал в неё пальцем и требовал вагон под провизию немедля, сегодня же, не то у него на складе мясо протухнет. Писарь отвечал ему — ждите четыре дня, пути забиты. Интендант багровел, поминал начальство, грозился телеграфировать кому-то большому и страшному в Петербург. Толку никакого. За ним переминался артиллерийский поручик, молодой, злой, и цедил сквозь зубы, что так мы войну и проиграем, не от японца, а от своей же канцелярии. Никто ему не возразил. Как возражать очевидному!

Я дошёл до окошка часа за полтора. Писарь за барьером, молодой, в очках, с чернильным пятном на пальце, принял мои бумаги, не поднимая глаз. Открыл конверт, полистал, сверил, что-то отметил в толстой книге.

— Зауряд-врач, Красный Крест, — проговорил он скучным голосом. — По назначению. Так.

— Так, — подтвердил я. — Когда отправка и куда?

Он поднял наконец глаза. В них была тоска человека, который сто раз на дню говорит одно и то же.