Патримоний святого Петра (СИ), стр. 48

— Все можно обсудить, — эту фразу Марк произносил тогда, когда аргументов у него не оставалось.

— Что можно обсудить? — завелся Антоний. Он понемногу переходил на крик. — Что ты знаешь о жизни декуриона? Знаешь, сколько семей состояло в курии пятьдесят лет назад? Втрое больше, чем сейчас. Этих семей больше нет. Кое-кто землю пашет и пасет скот, а остальные сгинули без следа. Ты когда-нибудь лишал свою дочь достойного замужества? Просто потому, что тебе нужно было выплатить приданое, а ты вместо этого отдаешь недоимки за негодяя Прокула? Ты продавал рожденного в твоем доме раба? Ты видел, как эти люди рыдают и валяются у тебя в ногах? Не видел? Тогда что ты вообще знаешь о нашей жизни?

— Я пекарь, — сквозь зубы сказал Марк, — раб своей печи. О повинностях знаю все.

— Тогда не мне тебе объяснять, — ответил декуорион, нахохлившись, словно мокрая птица. — Курия заберет эту землю себе и отдаст в аренду. Так хоть немного снизим бремя налогов. Вы все равно не сможете владеть землей с куриальными повинностями. Ваш декурион сбежал.

— Мы наймем декуриона, — вмешался Виктор. — Он будет представлять наши интересы. Это законно.

— Да, это законно, — неохотно согласился Антоний. — Но ничего не меняет. Нам невыгодно отдавать вам эту землю. Член курии в бегах, и мы можем истребовать имение по закону.

Марк переглянулся с Виктором, и тот едва заметно покачал головой. Все, тупик. У него нет законного решения.

— Можете истребовать, — согласился Марк, в голове которого понемногу зрела идея. — Но я предлагаю другое. Крышу.

— Что? — одновременно переспросил и Антоний, и Виктор.

— Крышу, — Марк сложил ладони домиком над головой. — Святая церковь станет крышей для курии Фалерий. Такой, через которую даже капля дождя не попадет на ваши несчастные головы.

— Поясни, почтенный, — растерялся декурион. — Не пойму, о чем ты.

— Сколько членов курии ушло под покровительство могущественных семей? — спросил Марк.

— А-а-а… вот ты о чем, — догадался Антоний. — Ты предлагаешь то же покровительство, но от церкви. Продолжай…

— Когда вас будут беззаконно обременять повинностями, — пояснил Марк, — церковь, которая тоже будет вынуждена их нести, вмешается. Сравни свои возможности, почтенный Антоний, с возможностями епископа Рима. Даже консуляр провинции Тусция и Умбрия вынужден будет склонить свое ухо к его словам. И не просто склонить, а почтительно внимать.

— Допустим, — осторожно кивнул декурион. — Звучит разумно. А что делать с теми, кто уже… ушел под крышу к сильным семьям?

— Они будут платить, как все, — уверил его Марк. — Наша крыша крепче. Видишь, почтенный, ты уже выиграл. А еще пять солидов в год причитается лично тебе за исполнение обязанностей декуриона этой земли. Мы нанимаем тебя вместо бежавшего Прокула. Церковь готова платить канон в курию. Тратьте эти деньги на недоимки, на новые налоги, на прокорм солдат. Мне все равно. Пусть курия истребует землю у беглого декуриона и подпишет эмфитевзис с церковью.

— Я хочу услышать это от папы, — заявил Антоний, нервно сцепив пальцы в замок.

— Нет, — жестко ответил Марк. — Его святость не занимается подобной ерундой. Он пишет письма с осуждением пелагиан. Ему не до нашей суеты. Тебя примет архидьякон Целестин. Он второй человек после блаженнейшего епископа.

— Пять солидов мне, — задумался декурион. — Мы подпишем инструментум, чтобы меня не обвинили в мздоимстве. Все равно я не стану забирать их себе, потрачу на ремонт дороги.

— Весьма достойно с твой стороны, — Марк протянул руку, и декурион Антоний ее пожал. — Господин архидьякон примет тебя в любое время. А присутствующий здесь адвокат Флавий Виктор составит новый договор эмфитевзиса. Ты подпишешь его в покоях самого архидьякона.

— Согласен, — кивнул Антоний. — Я поговорю с остальными декурионами и поеду в Рим. Не думаю, что они будут против, если вы заставите платить тех, кто этого не делает сейчас. Крыша! Какое хорошее слово! Мне нравится. Главное, чтобы не протекала. Ха-ха…

Примикирий нотариев Иоанн передал Аэцию несколько таблиц.

— Развези все, трибун, — сказал начальник императорской канцелярии, вытирая потную лысину. — Гонцам не могу отдать. Дело важное, пошли надежных людей из доместиков. Верхние две отвезешь сам.

— Да, светлейший, все будет исполнено, — коротко поклонился Аэций и вышел из его покоев.

— Господин, господин, — подбежал к нему дворцовый раб. — Вас двое людей спрашивают у ворот. Говорят, письмо из Рима привезли. Человек из Субуры прислал.

— Да чтоб тебя! — выругался трибун.

Он зашел к себе, положил таблицы на стол и задумался. Пойти или нет? Кто-то втягивает его в игру? Вроде бы нет. Пока все идет так, как странный пекарь и предсказал. Он получил повышение, а впереди маячит еще одно. Август Гонорий намекает, что сделает его комитом доместиков. Не обещает, нет! Дает понять, что это возможно. Величайшая честь командовать охраной императора. А ведь сам государь сдает. Он не стар, но водянка делает его почти калекой. Гонорий ходит с трудом, он отекает и порой дышит, как загнанный конь. Аэций сделал выводы и теперь вьется около августа Констанция.

— Пойду, — решил трибун и закрыл за собой дверь. — Послушаю. Не убудет от меня.

К его удивлению, у ворот стоял крепкий мужик со свирепой мордой, посеченной шрамами, и мальчишка-степняк. Явно гунн, сын знатного отца, но одетый как римлянин. Очень странная пара. Старший молча протянул табличку, и Аэций жадно сломал печать.

«Гроза на востоке рассеется без следа. Могучий дуб падет».

— Что это значит? — Аэций так растерялся, что сказал это вслух.

— Не могу знать, господин, — развел руками мужик. — Я всего лишь гонец. Что-то передать в ответ?

— Да, передай, — медленно произнес Аэций, до которого дошла суть написанного. — Если этот человек продолжит и дальше донимать меня, я отправлю его к палачу. Передай слово в слово.

Аэций развернулся на пятках и вошел во дворец. Быстро, пока никто не видит, сунул письмо в пламя светильника. Он держал его там, пока все буквы до единой не стекли расплавленными восковыми каплями. Аэций выдохнул с облегчением. Теперь-то никто не узнает. Надо быть полным дураком, чтобы вести дела с тем, кто предсказывает смерть августам. Даже если этот человек оказывается прав. Особенно если этот человек оказывается прав.

Может, надо было донести? — задумался он. Нет, не стоит. Я уже не донес в прошлый раз. Не приведи бог, кто-то узнает. Дело об оскорблении величия возбудят тут же. Колдовство ведь против священной особы. Избавь господь от такого несчастья!

Глава 23

Сентябрьские ноны, в консульство Агриколы и Евстафия (5 сентября 421 года н.э.)

Латеранский дворец гудел, как пчелиный улей. Страшная весть прилетела из Равенны. Август Констанций три дня назад умер. Как это случилось? Почему? Никто не знал. Он правил всего семь месяцев, и с его смертью Запад остался без защитника.

— А, с другой стороны, войны не будет, — сам себе сказал Марк, откидываясь в кресле. — Удивительно даже. Жена его ненавидит, Восток не хочет войны… А он взял и помер в самый разгар приготовлений (1). Как, однако, вовремя… А что это означает? Это означает, что начинается несусветный бардак, потому что людей с таким авторитетом в армии просто нет. Грызня неизбежна. Ну и как я могу на это повлиять? А никак! Меня теперь даже Аэций избегает. Хотя с дубом получилось красиво. Если бы он то письмецо кому-то отдал, меня бы уже на костре сожгли. А раз он не отдал, то… Сам придет, не удержится. Народ тут дремучий и суеверный. Он не захочет такого ресурса лишаться. Ждем-с…

Марк взял несколько листов бумаги и погрузился в чтение. С Эсхилами и Софоклами в Риме всегда было туго. Ювенал и Плавт с их сатирами — величайшие римские писатели. Жанр трагедии умер. Даже старых пьес, продержавшихся в репертуаре целое тысячелетие, уже не показывали. Театром теперь называлось кривляние мимов под нестройное бренчание и гул разнокалиберных дудок. Марк как-то раз сходил на такое представление, но вызвало оно только омерзение. Пошлые ужимки мимических актрис казались ему не менее отвратительными, хотя, положа руку на сердце, по сравнению с некоторыми поп-звездульками из прошлой жизни, здешняя богема выглядела почти приличными людьми.