Патримоний святого Петра (СИ), стр. 24

Марк остановился, придирчиво оглядывая свое новое владение. Сергий, увидев его, вышел из пекарни, белозубо улыбаясь. Они обнялись.

— Дымоход сделал? — спросил Марк.

— Всю печь переложил, — гордо выпятил грудь Сергий. — Как у тебя! И под базальтовый. До чего ровный жар дает! Аж сердце от радости замирает.

— Где жена? — спросил Марк. — Не помогает в пекарне?

— Да ноги ее там не было, — хмыкнул Сергий. — Но я не в обиде, старший. Она счетоводом у тебя трудится и в школе преподает. Мне так даже выгодней выходит. Кому тесто месить, я и без нее найду.

— Хозяин! — из дому выскочил Косьма, чья отборная брань минуту назад раздавалась с третьего этажа. — Здравствовать тебе!

— Что делаете сегодня? — спросил Марк, заходя в подъезд. Они тут непривычно расположены, позади дома, чтобы лавочникам не мешать. Сергий, снедаемый любопытством, пошел за ними.

— Полы скоблим, — ответил Косьма. — Свежие будут. Гнилые доски кое-где меняем. Лестницы пришлось перебрать целиком. Очень неудобно выйдет, если поубиваются люди.

Запах. Марк остановился, втянув в себя ароматы прежней жизни. Мыши, моча, въевшаяся намертво копоть, раздирающая горло, и немытая старость. Так пахнет любая инсула, отстоявшая больше пяти лет.

— Вонь уберем хозяин, — уверил его Косьма. — Не всю, конечно… Если полностью убрать захочешь, нужно штукатурку отбивать. А господин Ремигий не велел. Нечего, сказал, деньги тратить.

— Как от этой вони избавиться? — поморщился Марк.

— Дело знакомое, хозяин, — замахал руками строитель. — Серой окурим, уксусом вымоем все. А когда проветрится, побелим заново и еще раз окурим травами. Лавр и можжевельник.

— Добро, — кивнул Марк и повернулся к Сергию. — За домом присматривать нужно. Инсулярием пойдешь?

— Нет!

— Три солида в год.

— Да!

Люблю конкретных людей, думал Марк, пожимая руку зятю. Он вышел на улицу и зацепился взглядом за яркое пятно. Это женщина. Молодая, вызывающе красивая. Нарядное платье, крупные бусы и прозрачный платок на голове. Она замужем, и она ждет его. Ведь он сам ее позвал. Красотка, увидев, что ее заметили, многообещающе улыбнулась.

В беспощадной и продолжительной борьбе за право греть постель Марка победила Проба, смазливая вертлявая молодка лет двадцати. Муж ее трудился матросом и против побочного заработка жены не возражал. Так ведь даже выгодней получается. Ты на полгода в плавание ушел, а твою семью есть, кому кормить. Мечта, да и только! Пример Асты, вышедшей замуж с неплохим приданым, породил в дамах Субуры от шести до шестидесяти невероятный любовный пыл. Они табунами ходили у дома с дельфином и вздыхали, томно поглядывая на окна второго этажа. Под собственными окнами Марк свою новую пассию и углядел. Поманил пальцем в момент гормональной интоксикации, и та уже через минуту прыгнула к нему в постель. В процессе прыжка разбитная бабенка успела согласовать все ожидаемые от своего легкомыслия блага. Цинично? Возможно. Но Марка это полностью устраивало. Она решала его проблемы, а он — ее.

— Эй, не спать! — хлопнул он Пробу по круглой заднице. — Домой иди, к детям.

— Ага! — зевнула та, показав полный набор хороших еще зубов. — Пойду. Горяч ты, старший. Муж попыхтит на мне немного, да и заснет. А ты чуть до дыр меня не протер.

До чего же она хороша, задумался Марк, разглядывая дерзкую грудь, не испорченную даже родами, и безупречные изгибы стройного тела. Всегда полуголодная, поэтому и держит такую форму. Как только у женщин Субуры появляются деньги, они перестают проходить в дверь. Здесь это приветствуется. Пышных любят больше.

Жила бы в мое время — Марк жадно лапнул ее за зад — цены бы себе не знала. Перебирала бы ухажеров, отсеивая нищебродов. А тут замужем за матросом, и довольна своей участью. Не ждет, что ее муж станет банкиром и олигархом. Она просто не представляет, что жизнь может быть какой-то другой. А ведь она даже красивей Сабины. Только недалёка, криклива и вульгарна, как и все простолюдинки. Читать и писать не умеет, и дальше рынка никогда не ходила. И разговаривать с ней не о чем. Вот я и не разговариваю. Сабина! На кой-черт я ее опять вспомнил? Выбросить из головы и забыть, как страшный сон.

Проба надела платье, подвязала поясок и схватила монетку в полсиликвы, приготовленную Марком. Это много, хотя монетка с ноготок мизинца. В Субуре за такие деньги можно пять шлюх взять, а если старых, то и все десять. Женская ласка в Риме не стоит почти ничего. Ее цена — два хороших хлеба. А тут и денег дают, и кормят от пуза, и подарки дарят. То бусы, то платье. Если даже раза два в неделю полежать, раздвинув ноги, то больше мужа заработать можно. А уж если три раза позовут… Проба старалась изо всех сил, потому как впереди замаячила сытая жизнь.

Дверь за женщиной закрылась, а за стеной послышалось невнятное бормотание и крики матери. Отец снова пьян. Марк поморщился. Он не понимал, что с этим делать, но старый пекарь уверенно спивался. Началось все достаточно безобидно, но последние дни у него словно резьбу сорвало. Он начинал с утра и заканчивал к вечеру. Тогда его отрубало, и он спал неподвижно, как колода.

Марк оделся и пошел в родительскую спальню. Открыл дверь и скривился. Тяжелый дух ударил ему в нос. Тит не только пил без просыпу, но и в термы больше не ходил. И, судя по пятнам на стенах, в туалет не ходил тоже.

Мать сидела на кровати и беззвучно плакала, уткнувшись в ладони. Худенькие плечи тряслись, а она всхлипывала, размазывая слезы по морщинистому лицу. Как будто полиняла, превратившись из цветущей женщины в прежнюю старуху, изможденную непосильной работой.

— Ма, ну ты чего? — спросил Марк. Он отодвинул отцовские ноги и сел рядом.

— Пьет, — всхлипнула Марцелла. — Без остановки пьет. Который день уже. Я сначала думала, ничего страшного. Пусть порадуется. А он…

— А почему пьет? — спросил Марк, который за перипетиями последних дней с родней почти не общался.

— Человеком себя больше не чувствует, — Марцелла вытерла слезы и посмотрела на сына тоскливым взглядом. — Теперь везде ты. А его нет нигде. Чуть что не так, к тебе идут. И пекари, и дочери. А недавно Фауста сказала, что не отец ее замуж выдавать будет, а брат. Он тогда и запил. Получается, зря жизнь прожил, раз теперь для своих детей пустое место.

— Да чтоб меня! — простонал Марк. — Вот я дура-ак!

— Не дурак ты, Марк, — вздохнула Марцелла. — Ты у меня страсть до чего умный. Только молодой еще. Не видишь людей вокруг себя. Как будто на коне несешься, а по дороге топчешь всех. Даже собственного отца стоптал и не заметил.

— Я исправлю, матушка, — обнял ее Марк. — Я все исправлю. Скоро уеду, все дела в пекарнях на него оставлю. Больше вообще не подойду к ним. Богом клянусь! И с Фаустой поговорю. Он уже утром в себя придет, обещаю.

— Да как же? — не поняла Марцелла. — Он ведь на ногах не стоит. С рассветом снова вином зальется.

— Я все устрою, — ответил Марк. — Обещаю, матушка. Не будет больше такого. Вот прямо сегодня и устрою…

1 Оэя — название ливийского города Триполи в финикийскую и римскую эпоху. Современное название закрепилось в 6–7 веке. Не читайте Википедию. Она врет.

2 Эфиопами называли чернокожих африканцев. Aethiops — заимствование из греческого Αἰθίοψ, буквально «обожжённое лицо». Наряду с «Aethiops» использовались чисто описательные прилагательные: niger и ater («чёрный»), fuscus («смуглый, тёмный»).

3 Речь идет о римском vitrum aureum, — стекле с заключённым между двумя слоями листом золота. Сохранились чаши, сделанные по такой методике. Технология утрачена в VI веке, повторить ее смогли только в XIX-м.

Глава 12

Феодор объявился в доме затемно, часа за два до восхода солнца. Управляющий пекарней колотил в дверь, будто за ним гналась банда плагиариев.

— Господин Тит! Господин Тит, беда! — кричал он, перепугав всю лестницу.