Темный Лорд Устал. Книга XI (СИ), стр. 4

Долгорукий ждал от него чего-то понятного, привычного, того, чем можно управлять. Презрения или злорадства мальчишки, дорвавшегося до мести своему бывшему регенту. На худой конец — звонкой истерики, в которой проще простого нащупать слабину и повернуть разговор по-своему. Под любую из этих реакций у него в рукаве лежал готовый ход, потому что напуганного юнца он знал как свои пять пальцев.

Но юнца перед ним больше не было.

Александр смотрел на него спокойно. В этих глазах, прежде вечно бегавших по чужим лицам в поисках одобрения, теперь не было ни страха, ни злости — только незнакомая твёрдость. Он разглядывал поверженного регента так, как опытный мастеровой осматривает ценный, но засбоивший механизм, который только что вынули из ремонта, прикидывая, можно ли ещё пустить его в дело или проще списать. И от этого холодного, оценивающего взгляда Долгорукому впервые за всю ночь стало по-настоящему не по себе. Все его припрятанные ходы разом обесценились. Рычага, за который можно было бы дёрнуть мальчишку, попросту не осталось.

Что ж, раз игра пошла не по его сценарию, оставалось хотя бы перехватить инициативу первым.

Князь медленно, превозмогая тяжесть в теле, подтянулся выше на подушках и сел ровнее. Пусть он пленник на чужой койке, в палате из живых лоз, но держаться он будет хозяином положения до последнего вздоха — иного оружия у него всё равно не осталось.

— Долго же вы собирались, — произнёс он, и в голосе, несмотря на слабость, прорезалась прежняя холодная насмешка. — Я, признаться, ждал конвой, а прислали целую делегацию. Лестно.

Орлов промолчал, лишь устало переступил с ноги на ногу, перенося вес на трость. Александр не ответил тоже. И эта общая, выжидательная тишина раздражала Долгорукого больше любых слов, так что он решил не давать ей затянуться.

— Давайте обойдёмся без церемоний, — продолжил он, обводя визитёров тем самым взглядом, каким когда-то осаживал зарвавшихся министров. — Я не первый день при дворе и прекрасно понимаю, чем всё кончится. Так когда эшафот? Ваш лесной хозяин желает устроить показательное зрелище для черни на площади? Или меня тихо удавят в этой милой зелёной камере, чтобы не портить публике праздник?

Он откинулся на подушки, довольный собой, и стал ждать ответа.

Орлов не торопился с ответом. Он оперся на трость обеими руками и оглядел князя взглядом без гнева, скорее с усталой горечью человека, который заранее знал, что услышит, и всё-таки зачем-то пришёл. Приговора в этом взгляде не было. Не было и злорадства, которого Долгорукий ждал, чтобы хоть о что-то точить свою гордость.

— Эшафот, плаха, удавка, — медленно проговорил старый премьер, словно пробуя слова на вкус и находя их пустыми. — Ты всё о том же. А я ведь шёл сюда совсем с другим вопросом и, честно сказать, почти не надеялся на ответ.

Он помолчал, собираясь с силами, и спросил:

— Чем ты думал? Как у тебя поднялась рука впустить в Столицу мясников Консорциума? Ради чего ты обрёк миллионы — стариков, женщин, детей — на эту чёрную, гниющую смерть?

Долгорукий выслушал всё это, не дрогнув ни одним мускулом. Внутри, однако, поднималось знакомое презрение, и оно было сильнее любых угрызений. Эти двое не были для него судьями, имеющими право спрашивать. Орлов — обычный трус, юркнувший под крыло посильнее при первой же трещине в старом порядке. Александр — безвольный мальчишка, отдавший корону лесному чудовищу за горячий душ и сытный обед. И вот они-то смеют допрашивать его о совести.

— Чем я думал, — повторил князь. Губы его тронула тонкая, ледяная усмешка. — Я думал об Империи. Пока ты, Виктор, прикидывал, под какое крыло половчее юркнуть, а этот, — он качнул головой в сторону Александра, не удостоив его прямого взгляда, — учился кланяться лесному барину, пока я один пытался спасти страну от рабства. Да, я ошибся. Неверно рассчитал силы, впустил в дом не тех псов — это моя вина, и за неё я отвечу головой. Но сама попытка была верной. Суверенное государство стоило того, чтобы рискнуть.

Александр не вспыхнул. Прежний мальчишка на его месте уже захлёбывался бы обидой, и Долгорукий привычно нащупал бы в этой обиде слабину, чтобы повернуть разговор по-своему. Но Император лишь смотрел на него так, как смотрят на больного, что бредит в горячке и сам не ведает, что несёт.

— Ты говоришь «страна», «держава», «государство», — произнёс он наконец очень спокойно. — А я всё это время слышу только «я». Ты спасал не страну, князь. Страна — это и есть те самые миллионы, которых ты скормил Консорциуму. Ты спасал свою картинку Империи, где наверху непременно стоишь ты сам. А люди в эту картинку не помещались, вот ты их и вычеркнул.

Князь выслушал и эти слова — и пропустил их мимо ушей. В том, что говорит сейчас не Александр, он не сомневался ни секунды. Мальчишку просто хорошо вышколили, и за его новым голосом старому интригану ясно слышался настоящий хозяин, который в эту самую минуту, должно быть, лениво поливает свои розы где-то в Эдеме. Спорить с рупором, в который чудовище наговорило нужные мысли, Долгорукий полагал ниже своего достоинства.

В этом и заключалась вся пропасть между ними. Они стояли в одной палате, дышали одним воздухом, роняли одни и те же слова — «долг», «страна», «спасение», — но вкладывали в них смыслы до того разные, что с равным успехом могли бы говорить на чужих друг другу языках. Моста через эту пропасть не существовало. Все здесь это понимали.

Орлов понял первым. Он качнул седой головой, оттолкнулся от трости и развернулся к выходу.

— Бесполезно, — обронил он ни к кому не обращаясь. — Я ведь так и думал, что ты не понял ровным счётом ничего.

У самых лоз он, однако, остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Я не знаю, что Лорд решит сделать с тобой завтра. Правда не знаю — его ходы не просчитываются. Но ради твоей дочери, ради внука, что спит сейчас в соседнем блоке, постарайся хотя бы перед ним не строить из себя спасителя отечества. Один-единственный раз в жизни — промолчи.

Долгорукий не ответил. Лозы сомкнулись за спинами визитёров и палата снова утонула в зеленоватой тишине.

Оставшись один, князь долго смотрел в дышащий потолок и перебирал в памяти разговор, но так и не нашёл в нём ничего, что поколебало бы его хоть на волос. Орлов — трус, Александр — кукла, а он по-прежнему единственный, кто видит всё как есть. В том, что утром его поведут на плаху, он не сомневался.

Кланяться чудовищу он не станет. Просить — тем более.

Он встретит казнь с прямой спиной и поднятым подбородком. Пусть Воронов делает что пожелает: сломать тело ему, быть может, и под силу, но согнуть — никогда.

Глава 3

Аналитический узел Дворца тонул в синем полумраке. Серверы гудели ровно, по тёмным стенам плыли отсветы голограмм. Я сидел в глубоком кресле и ждал, пока Фея закончит приготовления. А готовилась она основательно — как к премьере, которую репетировала всю жизнь.

Сегодня она вырядилась аудитором: серый костюм, крошечные очки, прозрачная папка под мышкой. В свободной руке она держала миниатюрную указку, явно смастерённую своими руками, из чистого вдохновения. Десять лет имперского воровства она перелопатила за одну ночь и теперь буквально светилась — не магией, а злорадным предвкушением.

— Хозяин, — торжественно объявила она, зависнув у меня перед глазами. — Аудит завершён. И скажу так: это лучшее, что случалось со мной за всё моё существование. Я смеялась столько, что трижды перезагрузилась.

— Излагай, — сказал я.

— Охотно. Я даже Блохастого звала послушать, но он заявил, что таскать сметану у мэра — и то изящнее, и ушёл спать. Впервые за век я с ним согласна. — Она раскрыла папку. — Сразу предупреждаю: украли много, а думали мало. Я завела отдельную метрику. Назвала «индекс идиотизма». Сейчас всё поймёте.

Она щёлкнула указкой, и в воздухе развернулась карта Империи, густо усыпанная красными точками.

— Начнём с востока, моя любимая классика. — Карта приблизилась. — По бумагам тут проложены четыре железнодорожные магистрали. Сметы освоены до копейки, акты подписаны, премии розданы. Одна беда — дорог нет.