Темный Лорд Устал. Книга XI (СИ), стр. 38

Что-то изменилось в наклоне головы на экране. Едва-едва.

— Прежние министры, ещё до вас, — те, кого вы после смахнули с доски, — вывозили золотой запас за кордон. Прятали от своего же народа. Часть осела у меня. Три тысячи тонн, Лорд. Три тысячи тонн чистого имперского золота лежат под моими ногами, и о них не знает ни одна живая душа на севере.

Шейх перевёл дух. Сердце колотилось так, что отдавало в виски.

— Оно ваше, — закончил он тихо. — По праву. Я лишь сберёг его для законного хозяина. Считайте меня хранителем, который дождался господина.

Это было враньё чистой воды, и оба это знали. Никаким хранителем Аль-Рахим себя не считал. Он сидел на этом золоте, как пёс на чужой кости, и грыз бы её до смерти, не проломи северянин ему крышу. Но язык торга прост: проигравший отдаёт всё и улыбается, делая вид, будто отдаёт по доброй воле.

Воронов смотрел на него с экрана, и на бледном лице по-прежнему нельзя было прочесть ничего. Золото, которое перевернуло бы рассудок любому смертному, легло перед этим человеком так же ровно, как ложилась под его взгляд любая вещь в мире.

Молчание затягивалось, и надежда в груди Шейха снова начала остывать. Он заторопился, пока тонкая нить не оборвалась совсем.

— И последнее, Лорд. Самое важное. — Аль-Рахим прижал обе ладони к груди и склонился так низко, как только позволяло грузное тело. — Молю вас оказать Халифату честь. Приезжайте лично. Позвольте мне принять вас под этой крышей, как подобает, и скрепить наш союз не через холодное стекло, а лицом к лицу. Я открою вам хранилища своими руками. Я хочу видеть господина, которому отныне служу!

Он замер в поклоне, не смея поднять глаз. Он сыграл на всём, чем мог. Золото, покорность, лесть, приглашение. Выложил на стол последнее, что у него оставалось, — себя самого.

И ждал приговора.

Воронов поставил чашку на блюдце, будто разговор с владыкой целой страны не стоил даже того, чтобы пролить кофе.

— Подними голову, Аль-Рахим. Согнутая спина мешает слушать.

Шейх выпрямился.

— Ты повёл себя разумно. — Голос с экрана не потеплел ни на градус, но в нём появилась оценка, какую хозяин даёт исправному инструменту. — Золото Империи вернётся домой. Оно слишком долго пролежало в чужой скале и заскучало по своим. За это я не стану держать на тебя зла. Зло — пустая трата сил, а я не люблю тратить силы впустую.

Аль-Рахим часто закивал, не смея вставить слова.

— Твоё приглашение я принимаю. — Воронов чуть повёл рукой, и за окном у него за спиной качнулась зелёная плеть. — Я приеду. Посмотрю на тебя и то, о чем ты говорил. Нам и вправду есть о чём поговорить лицом к лицу.

Что-то в груди Шейха разжалось.

Он приедет! Аль-Рахим вцепился в эти слова, как тонущий в брошенную доску, и разум торгаша заработал на привычной волне. Гость не казнит хозяина под его собственной крышей. Личный визит — это договор и будущее. Если северянин снизошёл явиться сам, значит, видит в Шейхе не падаль под сапогом, а сторону, с которой считаются. Значит, есть жизнь после этой ночи и трон. Значит будет и он сам, Аль-Рахим, живой и при власти.

Он едва не задохнулся от прихлынувшего облегчения.

— Лорд! — выдохнул он, и теперь в голосе звенела неподдельная, почти собачья благодарность, — вы не пожалеете. Клянусь песками, что родили меня, я приму вас так, как не принимали ни одного царя на этой земле. Дворец, хранилища, весь Халифат — всё распахнётся перед вами. Я прикажу готовить покои, я подниму…

— Не суетись. — Воронов остановил поток одним словом, не повышая тона. — Суета — это шум. Я не люблю шум.

Шейх осёкся на полуслове, что аж прикусил язык.

— Готовь свои хранилища к описи. — Тёмные глаза смотрели без нажима, и оттого приказ звучал весомее. — Остальным займутся мои люди. Они уже у тебя.

Аль-Рахим не сразу понял, что значит это последнее. А когда понял, лёгкая дрожь вернулась под рёбра. Холодок прошёл вдоль хребта тонкой струйкой, но облегчение было слишком велико, слишком сладко, и он затолкал тревогу поглубже.

Жив. Он остался жив. Остальное — после.

— Как прикажете, Лорд, — пробормотал он и снова поклонился.

И не увидел, как на экране, в чужом светлом кабинете на краю мира, Воронов перевёл взгляд куда-то в сторону — туда, где стоял невидимый Шейху человек. Будто за всем этим разговором следил кто-то ещё.

Аль-Рахим уже почти поверил, что всё кончилось.

Он распрямлял спину, набирал в грудь воздуха для последней благодарности, прикидывал, какими словами проводить высокого собеседника. И тут Воронов заговорил снова.

— Меня тревожит одно, Аль-Рахим. — Лорд смотрел с экрана. — Ты остался один. Твоя гвардия полегла, генералы мертвы, армия разбежалась по пустыне. Слабый сосед — это соблазн для сильного.

— Я… — Шейх запнулся, не понимая, к чему клонит северянин.

— Западный Альянс. — Воронов произнёс это, будто называл хворь. — Стервятники чуют падаль за тысячу вёрст. Стоит им разнюхать, что Халифат остался без зубов, и они слетятся рвать тебя на куски. А ты теперь мой союзник. — Короткая пауза. — Я не бросаю своих под нож.

Аль-Рахим хотел возразить, что справится сам, что соберёт новую гвардию, наймёт новых псов, но язык прилип к нёбу. Возражать этому голосу очень не хотелось.

Воронов чуть повернул голову — туда, в сторону, где маячила невидимая Шейху фигура.

— Генерал Захаров.

Краснолицый имперец за плечом Аль-Рахима подобрался. Шейх вздрогнул: он успел забыть, что тот всё ещё держит планшет и дышит ему в затылок.

— Слушаю, мой Лорд.

— Десантные дивизии и машины пока остаются в Халифате. — Голос не дрогнул, будто речь шла о доставке мебели. — Разверни передовые базы. Назовём это братской помощью силам самообороны Халифата. И приставь надёжных людей к нашему другу Аль-Рахиму. Его жизнь отныне слишком ценна, чтобы доверять её чужакам.

— Будет исполнено.

Шейх стоял и слушал, как двумя короткими фразами хоронят его страну.

Он всё понял разом и целиком. Никакой защиты не было. Стальные истуканы у стен не уйдут — они врастут в его землю навсегда. Чужие солдаты осядут на его земле. «Надёжные люди» при его особе будут не телохранителями, а тюремщиками с улыбкой. Халифат, древний и гордый Халифат, только что перестал быть страной и сделался имперским задним двором. А он сам, повелитель песков, гроза неверных, — смотрителем чужого склада под прицелом железных глаз.

И сказать он мог только одно.

Возразить — значило умереть сегодня. Кивнуть — значило жить рабом, но жить. Старый торгаш в нём, проторговавший всё, выбрал то, что выбирал всегда.

— Благодарю вас, Лорд! — выпалил Аль-Рахим, и голос почти не дрогнул. — За заботу! За защиту моего народа! Халифат… Халифат не забудет вашей доброты!

— Хорошо. — Воронов едва заметно склонил голову. — Я скоро буду.

Экран погас.

Шейх остался стоять посреди отмытого зала, под рваной дырой в куполе, в кольце стальных идолов. Он остался жив и при троне. Вот только трон этот за одну ночь усох до размеров золочёной табуретки в чужой империи.

В тысячах вёрст к северу, в светлом тихом кабинете, Кассиан отставил остывшую чашку.

За окном поднималось солнце, заливая теплом ползущие по стене побеги. Где-то в глубине дома уже звякала посуда, наполнялся день, шелестели бумаги, которые скоро лягут ему на стол. Целая страна сменила хозяина, а в саду не упал ни один лист. Так и должно быть. Громкие дела пристало вершить тихо, между двумя глотками кофе.

Бесшумно, как всегда, возник Себастьян — с подносом, на котором лежала свежая корреспонденция.

— Поздравляю с приобретением, милорд, — обронил дворецкий, ставя поднос. — Позволю себе заметить: пустыня прекрасно смотрелась бы в коллекции и раньше. Чай или продолжим губить здоровье кофе?

— Кофе. — Кассиан поднялся, повёл плечами, расправляя невидимую тяжесть. Тронул запонку. — И готовь транспорт, Себастьян. Едем к деду.

— К Александру Сергеевичу. — В голосе дворецкого мелькнула тончайшая тень. — Осмелюсь предположить, бюрократы уже съехались и томятся в ожидании фуршета.