Унесённые ветром, стр. 8

Сама она была натурой прямой и бесхитростной, подобно ветрам, гуляющим над Тарой, или желтой реке, петляющей в её владениях; до конца своих дней она так и не сумела бы постичь истинную сложность человеческой души. А теперь судьба впервые столкнула её с характером запутанным и противоречивым. Ибо Эшли принадлежал к породе людей, чей досуг был отдан размышлениям, а не делам; людей, чьи грезы были сотканы из ярчайших красок, почти не имевших отношения к действительности. Он обитал в своем внутреннем мире, куда более прекрасном, нежели вся Джорджия, и возвращался к реальности с явной неохотой. Он смотрел на окружающих, не питая к ним ни особой любви, ни вражды. Он смотрел на жизнь без восторга и без печали. Он принимал мироздание и свою участь в нем как некую данность и, лишь слегка пожав плечами, вновь уходил к своим книгам, мелодиям и тому, лучшему миру.

Почему он сумел пленить её, если склад его ума был ей бесконечно чужд, Скарлетт и сама не знала. Его таинственность лишь сильнее распаляла её любопытство, словно запертая дверь, к которой никак не удавалось подобрать ключ. Всё то в нем, чего она не могла осмыслить, заставляло её любить его еще исступленнее, а его странное, сдержанное ухаживание только укрепляло её решимость во что бы то ни стало сделать его своим. В том, что рано или поздно он предложит ей руку и сердце, она не сомневалась ни секунды – она была слишком молода и слишком избалована, чтобы вообще допускать мысль о поражении. И вот теперь, точно удар грома средь ясного неба, грянула эта жуткая весть. Эшли женится на Мелани! Нет, этого просто не может быть!

Ведь не далее как на прошлой неделе, когда они в сумерках возвращались верхом из Фэрхилла, он произнес:

– Скарлетт, мне нужно открыть тебе нечто столь важное, что я право не знаю, с чего и начать.

Она тогда потупила взор с притворным смирением, а сердце её зашлось в неистовом восторге: ей почудилось, что долгожданный миг настал. Но он лишь добавил:

– Нет, не сейчас! Мы почти у дома, времени совсем не осталось. Ах, Скарлетт, какой же я трус!

И, вонзив шпоры в бока коня, он пустил его в галоп, затеяв с ней состязание до самого въезда в Тару.

Теперь, сидя на пне, Скарлетт воскресила в памяти те слова, что тогда наполнили её счастьем, и внезапно они обрели иной, пугающий смысл. А что, если он собирался сообщить ей именно о своей помолвке?

О, если бы только папа поскорее вернулся! Она чувствовала, что еще минута такого ожидания станет выше её сил. Она вновь с надеждой и нетерпением вгляделась в дорогу – и вновь напрасно.

Солнце окончательно скрылось за краем земли, и багровое зарево на горизонте бледнело, оборачиваясь нежной розовой дымкой. Небо над головой медленно теряло лазурь, приобретая призрачный голубовато-зеленый оттенок, и вокруг воцарялась та особенная, украдкой спускающаяся тишина сельских сумерек. По земле пополз густой полумрак. Красные пашни и изрезанная колеями дорога лишались своей волшебной кровавой окраски, становясь просто бурой, темнеющей землей. На пастбище по ту сторону дороги кони, мулы и коровы замерли, вытянув головы над изгородью в ожидании, когда их загонят в стойла к кормушкам. Им явно была не по душе густая тень кустарника у ручья, и они то и дело поводили ушами в сторону Скарлетт, точно ища защиты в близости человека.

В этом странном, зыбком свете высокие сосны в речной низине, днем казавшиеся такими тепло-зелеными, теперь чернели на фоне пастельного неба сплошной, непроницаемой стеной великанов, оберегающих у своих подножий медленные желтые воды. На холме за рекой белые трубы дома Уилксов постепенно растворялись в темноте вековых дубов, и лишь далекие, крошечные огоньки ламп выдавали присутствие жизни. Теплая, влажная прелесть весеннего вечера окутывала её, принося с собой запахи свежевспаханной пашни и юной зелени, пробивающейся к свету.

Закат, весна и пробуждение природы не были для Скарлетт чудом. Эту красоту она принимала как должное, не задумываясь, точно воздух, которым дышала, или воду, которую пила; для неё истинное очарование таилось лишь в женских лицах, статных конях, шелковых нарядах и прочих осязаемых вещах. И всё же безмолвный покой над ухоженными угодьями Тары принес некоторое облегчение её смятенной душе. Она любила эту землю так глубоко, сама того не сознавая, – любила так же преданно, как лицо матери в неверном свете лампы во время вечерней молитвы.

Но на извилистой дороге по-прежнему не было и следа Джеральда. Скарлетт понимала: если ожидание затянется, Мамушка непременно выйдет её искать и силой загонит в дом. Но в тот самый миг, когда она вглядывалась в густеющую тьму, до её слуха долетел гулкий топот копыт у подножия склона; она увидела, как в испуге шарахнулось в стороны стадо. Джеральд О’Хара возвращался не по дороге, а напрямик через поле – и во весь опор.

Он взлетал на холм галопом на своем широкогрудом охотничьем коне; издали он казался мальчишкой, оседлавшим слишком крупное для него животное. Длинные белые волосы развевались по ветру, а сам он неистово подгонял коня хлыстом и гортанными выкриками. Поглощенная своей тревогой, Скарлетт тем не менее не могла не смотреть на него с невольной гордостью: Джеральд был великолепным наездником.

«И отчего ему непременно хочется брать препятствия всякий раз, как он выпьет лишнего? – мелькнуло у неё в голове. – И это после того падения здесь же, в прошлом году, когда он раздробил колено. Казалось бы, пора и поумнеть. Тем более что маме он клятвенно обещал прекратить эти штуки».

Скарлетт не испытывала перед отцом священного трепета; она воспринимала его почти как ровесника, даже в большей степени, чем собственных сестер. В его страсти к прыжкам через изгороди и в мальчишеском стремлении скрыть это от жены было нечто задорное – смесь гордости и виноватого веселья, которая так созвучна была её собственному восторгу, когда ей удавалось обвести Мамушку вокруг пальца. Она поднялась с пня, чтобы получше его разглядеть.

Могучий конь достиг изгороди, сгруппировался и легко, точно птица, перемахнул через жерди; всадник ликующе кричал, размахивая хлыстом, а белые пряди плясали у него за спиной. Джеральд не заметил дочери, притаившейся в тени деревьев; осадив коня на дороге, он с любовным одобрением похлопал его по шее.

– Да во всей округе нет тебе равных, да и во всем штате, пожалуй, тоже, – с гордостью заявил он своему скакуну. Ирландский выговор графства Мит всё еще тяжелым грузом лежал на его языке, невзирая на почти сорок лет жизни в Америке.

Затем он лихорадочно принялся приглаживать волосы, поправлять смятую рубашку и галстук, съехавший за ухо. Скарлетт знала: все эти спешные приготовления делались лишь ради того, чтобы предстать перед супругой в облике джентльмена, чинно возвращающегося от соседей после визита. Она понимала и то, что отец сам дает ей прекрасный повод завязать разговор, не раскрывая истинных намерений.

Она негромко рассмеялась. Как она и ожидала, Джеральд вздрогнул от неожиданности; признав её, он принял вид одновременно смущенный и вызывающий. Он с видимым трудом сполз из седла – колено по-прежнему плохо слушалось его, – перекинул повод через локоть и, прихрамывая, направился к дочери.

– Ну, милочка, – проговорил он, шутливо ущипнув её за щеку, – значит, выслеживала меня? И теперь, подобно твоей сестрице Сьюлин на прошлой неделе, помчишься жаловаться матери?

В его хрипловатом басе слышалось напускное возмущение, за которым, впрочем, угадывалась заискивающая нотка. Скарлетт, поддразнивая, цокнула языком, потянулась к нему и поправила узел галстука. От него веяло крепким бурбоном, сдобренным едва уловимым ароматом мяты. С этим запахом смешивались и другие – жевательного табака, хорошо смазанной кожи, разгоряченных коней; это сочетание она навсегда связала с отцом и инстинктивно искала в других мужчинах.

– Нет, папа, я не ябеда, как Сьюлин, – заверила она его, чуть отступив, чтобы оценить результат действия своих слов.

Джеральд был человеком невысоким, едва ли выше пяти футов, но настолько широким в плечах и плотным в шее, что в сидячем положении он казался куда крупнее. Его коренастый, мощный торс опирался на короткие, крепкие ноги, всегда обутые в сапоги из лучшей кожи и всегда расставленные широко и воинственно, точно у задиристого мальчишки. Большинство низкорослых людей, принимающих себя слишком всерьез, выглядят порой комично; однако маленького петуха в курятнике уважают неизменно, так было и с Джеральдом. Никому и в голову не пришло бы счесть Джеральда О’Хара смешным или ничтожным.