Унесённые ветром, стр. 7
– Уехали, значит, джемпмены? И отчего же вы не позвали их к ужину, мисс Скарлетт? Я уж велела Порку поставить еще два прибора. Где же ваши манеры?
– Ох, я так устала от их вечной болтовни о войне, что ни за что не вынесла бы этого еще и за столом, особенно если бы папа подхватил тему и принялся честить мистера Линкольна.
– Манер у вас не больше, чем у какой-нибудь полевой работницы, а ведь мы с мисс Эллен столько сил в вас вложили. И вот вы опять сидите без шали! А ведь сумерки на носу! Я же вам сотню раз толковала, что от вечерней сырости недолго и лихорадку подхватить, ежели плечи не прикрыты. Ступайте в дом, мисс Скарлетт.
Скарлетт с напускным безразличием отвернулась, радуясь, что Мамушка, ворча из-за шали, не разглядела её лица.
– Нет, я хочу еще посидеть, полюбоваться закатом. Он сегодня чудесный. Сходи, принеси мне шаль, Мамушка, будь добра, а я дождусь здесь возвращения папы.
– Голос-то у вас, точно простуда берет, – подозрительно заметила старуха.
– Вовсе нет, – нетерпеливо бросила Скарлетт. – Принеси мне шаль.
Мамушка, переваливаясь с боку на бок, скрылась в прихожей, и Скарлетт услышала её зычный голос, летящий вверх по лестничному колодцу:
– Роза! Сбрось-ка вниз шаль мисс Скарлетт!
А мгновением позже еще громче:
– Непутевая девчонка! Вечно тебя нет на месте, когда от тебя толк нужен. Придется самой наверх тащиться!
Скарлетт дождалась, когда ступени застонали под тяжестью Мамушки, и бесшумно поднялась. Когда та вернется, снова примется читать нотации за нарушение законов гостеприимства, а Скарлетт чувствовала, что не выдержит пустых разговоров о таких пустяках, когда её сердце разрывается на части. Она замерла в нерешительности, соображая, где бы укрыться, пока боль в груди хоть немного не утихнет, и вдруг её осенила мысль, принесшая слабую надежду. Отец в тот день отправился в «Двенадцать дубов», на плантацию Уилксов, чтобы договориться о покупке Дилси, дородной жены своего камердинера Порка. Дилси была там главной среди женщин и опытной повитухой; с самой их свадьбы полгода назад Порк день и ночь изводил хозяина просьбами купить её, чтобы они могли жить под одной крышей. В тот день Джеральд, измотанный его мольбами, наконец поехал делать предложение.
«Папа наверняка знает, правда ли всё это», – подумала Скарлетт. – «Даже если он не слышал ничего определенного сегодня, он мог что-то подметить, почувствовать какое-то оживление в доме Уилксов. Если мне удастся перехватить его до ужина, я узнаю правду – узнаю, что всё это лишь очередная дурацкая выходка близнецов».
Пришло время его возвращения, и если она хотела поговорить с ним с глазу на глаз, ей оставалось одно: встретить его там, где аллея выходила на большую дорогу. Она тихо сбежала с парадного крыльца, опасливо оглянувшись, чтобы убедиться, что Мамушка не следит за ней из окон верхнего этажа. Не увидев сурового черного лица в белоснежном тюрбане, неодобрительно взирающего из-за занавесок, она решительно подхватила свои зеленые узорчатые юбки и поспешила к выезду так быстро, как только позволяли её изящные туфельки.
Темные кедры по обе стороны усыпанной гравием аллеи смыкались высоко над головой, превращая длинный проезд в сумрачный тоннель. Едва оказавшись под сенью узловатых ветвей, Скарлетт поняла, что скрыта от глаз домашних, и замедлила бег. Она задыхалась – корсет был затянут слишком туго для таких пробежек, – но всё равно шла вперед со всей возможной поспешностью. Вскоре она достигла конца аллеи и вышла на дорогу, но не остановилась, пока не миновала поворот, за которым густая роща окончательно спрятала дом из виду.
Разгоряченная и запыхавшаяся, она присела на пень в ожидании отца. Он уже опаздывал, чему она была даже рада. Эта задержка давала ей время восстановить дыхание и успокоиться, чтобы ничем себя не выдать. Каждое мгновение она ждала топота копыт, ожидая увидеть, как он, по своему обыкновению, во весь опор несется в гору. Но минуты тянулись одна за другой, а Джеральд не показывался. Она всматривалась вдаль, и боль в груди снова начала нарастать.
«О нет, этого не может быть! Отчего же он медлит?»
Её взгляд скользил по извилистой дороге, ставшей багрово-красной после утреннего ливня. В мыслях она следовала по её изгибам: вниз с холма к ленивым водам реки Флинт, сквозь перепутанные заросли болотистых низин и вверх по склону к «Двенадцати дубам», где жил Эшли. Теперь эта дорога была для неё лишь путем к нему – к тому величественному дому с белоснежными колоннами, что венчал холм, подобно греческому храму.
«Ох, Эшли! Эшли!» – твердила она про себя, и сердце её забилось чаще.
Холодное чувство растерянности и грядущей беды, сковавшее её после сплетни Тарлтонов, отступило, и на его место вновь пришел тот жар, что владел ею вот уже два года.
Теперь ей казалось странным, что в детстве Эшли ничуть её не привлекал. В те годы она видела его часто, но он не занимал её мыслей. Всё изменилось в один день два года назад, когда Эшли, едва вернувшись из трехлетнего путешествия по Европе, заехал засвидетельствовать свое почтение. Она полюбила его сразу же. Всё было до боли просто.
Она стояла тогда на веранде, а он ехал по длинной аллее в безупречном сером костюме с широким черным галстуком, который так выигрышно оттенял его сорочку с оборками. Даже теперь она могла воскресить в памяти каждую деталь его облика: блеск сапог, голову Медузы на булавке галстука, широкополую панаму, которую он снял, едва завидев её. Он спешился, бросил поводья чернокожему мальчишке и, стоя у подножия лестницы, взглянул на неё. Его задумчивые серые глаза улыбались, а солнце так ярко играло в белокурых волосах, что казалось, будто голову его венчает сияющий серебряный шлем. Он сказал: «Как ты выросла, Скарлетт». А после легко поднялся по ступеням и поцеловал ей руку. И этот голос! Она никогда не забудет, как дрогнуло её сердце, когда она услышала его словно впервые – ленивый, глубокий, певучий.
В то самое первое мгновение она захотела его – захотела так же просто и безоглядно, как хочется есть, как хочется чувствовать под собой коня или ощутить мягкость постели.
Два года он сопровождал её повсюду: на балах, на пикниках и в присутственных местах; быть может, не так настойчиво, как близнецы Тарлтоны или Кейд Калверт, не так пылко, как младшие Фонтейны, но всё же не проходило и недели, чтобы Эшли не навестил Тару.
Правда, он никогда не признавался ей в любви, и его ясные серые глаза ни разу не вспыхивали тем лихорадочным огнем, который Скарлетт привыкла видеть в глазах других мужчин. И всё же – и всё же – она твердо знала, что он её любит. В этом невозможно было ошибиться. Инстинкт, что сильнее разума, и опыт, рожденный победами, твердили ей: он любит её. Слишком часто она ловила его взгляд в те моменты, когда он переставал быть отрешенным или сонным, когда он смотрел на неё с такой тоской и печалью, что это ставило её в тупик. Она знала: он её любит. Отчего же он молчит? Этого она постичь не могла. Впрочем, в нем вообще было много такого, чего она не понимала.
Он всегда был безупречно вежлив, но хранил в себе некую отчужденность, недосягаемость. Никто не мог похвастаться тем, что знает, о чем он думает, и меньше всех – Скарлетт. В их краях, где каждый привык выкладывать всё, что на уме, едва только мысль коснется сознания, скрытность Эшли порой приводила в бешенство. Он ни в чем не уступал прочим молодым людям в привычных забавах – будь то охота, карты, танцы или споры о политике; в седле же он держался увереннее любого из них. Но его отличало одно: все эти приятные занятия не были для него ни смыслом, ни средоточием жизни. И лишь он один питал искреннюю страсть к книгам и музыке, находя удовольствие в сочинении стихов.
О, отчего он был так ослепительно красив своей светлой красотой, так любезно сдержан и так невыносимо скучен со своими бесконечными рассказами о Европе, о литературе, поэзии и прочих вещах, которые не трогали её ни на йоту, – и в то же время так желанен? Ночь за ночью, укладываясь в постель после того, как они сидели вдвоем в полумраке веранды, Скарлетт часами ворочалась без сна. Она утешала себя лишь одной надеждой: уж в следующий-то раз, едва он увидит её, признание непременно сорвется с его губ. Но наступал новый день, и ничего не менялось – лишь жар, снедавший её, разгорался всё неукротимее. Она любила его, она жаждала его – и она совершенно его не понимала.