Унесённые ветром, стр. 56
– Разве эта музыка не божественна? О, я могла бы вальсировать целую вечность! Я и не подозревала, как сильно истосковалась по танцам!
– Вы – самая восхитительная танцовщица из всех, кого мне доводилось держать в объятиях.
– Капитан Батлер, прошу вас, не сжимайте меня так крепко. Все смотрят.
– А если бы на нас никто не смотрел, разве это бы вас тревожило?
– Капитан Батлер, вы окончательно забываетесь.
– Ни на мгновение, – отозвался он. – Как я мог бы забыться, когда держу вас в объятиях?.. Что это за мелодия? Кажется, она совсем новая.
– Вы правы. Разве она не пленительна? Мы переняли её у северян.
– И какие же там слова? Спойте мне, прошу вас.
И Скарлетт, плавно покачиваясь в ритме танца, негромко запела ему:
– Разумеется, прежде там пелось «в синем мундире», но мы заменили цвет на «серый»… Ах, до чего же хорошо вы вальсируете, капитан Батлер. Признаться, крупные мужчины редко обладают такой легкостью. И подумать только – мне, должно быть, теперь долгие-долгие годы не представится случая станцевать вновь.
– Ошибаетесь. Всего несколько минут, – возразил он. – Я намерен выкупить право танцевать с вами и следующую кадриль – и ту, что за ней, и так до самого конца вечера.
– Ах, нет, я не могу этого позволить! Вы не должны! Моя репутация будет окончательно погублена.
– Она и без того уже разлетелась в клочья, так что лишний танец ничего не изменит. Быть может, позже я и уступлю вас другим юношам, когда мы потанцуем раз пять или шесть, но последний танец непременно должен остаться за мной.
– Что ж, будь по-вашему. Я сознаю, что поступаю безумно, но мне уже всё равно. Плевать, что станут болтать за моей спиной. Я смертельно устала от сидения в четырех стенах. Я буду танцевать до упаду…
– И, наконец, перестанете носить этот мрачный наряд? Терпеть не могу вдовий креп.
– О нет, траур я снять не могу… Капитан Батлер, не смейте прижимать меня так крепко! Я и впрямь могу рассердиться.
– А вы очаровательны в гневе. Пожалуй, я сожму вас еще разок – вот так – лишь для того, чтобы убедиться, умеете ли вы злиться по-настоящему. Вы даже не представляете, как прелестны были в тот день в «Двенадцати Дубах», когда в ярости швыряли вещи.
– Ах, молю вас… неужели вы не можете забыть тот случай?
– Ни за что. Это одно из самых ценных моих воспоминаний – утонченная южная красавица, в которой внезапно пробудилась необузданная ирландская кровь… Вы на редкость ирландка, знаете ли.
– Боже милостивый, музыка смолкает, и тетя Питтипэт уже выходит из задней комнаты! Я убеждена, миссис Мерривезер не упустила случая всё ей доложить. Ради всего святого, давайте скорее отойдем к окну, сделаем вид, будто мы просто любуемся ночным небом. Я не желаю, чтобы она вцепилась в меня сейчас. Смотрите, ее глаза стали величиной с блюдца.
Глава десятая
За завтраком на следующее утро Питтипэт была слезлива, Мелани – хранила молчание, а Скарлетт – преисполнена вызывающей дерзости.
– Мне решительно всё равно, если они примутся судачить. Готова биться об заклад, я принесла госпиталю больше золота, чем любая из девушек в зале, да и больше, чем весь тот старый хлам, который мы там распродавали.
– Ах, дорогая, разве в деньгах суть! – запричитала Питтипэт, в отчаянии заламывая руки. – Я просто глазам своим не поверила, ведь бедный Чарли покинул нас меньше года назад… И этот несносный капитан Батлер, выставивший тебя на всеобщее обозрение! Он ведь такой пугающий, такой дурной человек, Скарлетт. Кузина миссис Уайтинг, миссис Коулман, чей супруг был родом из Чарлстона, рассказывала мне о нем. Он – паршивая овца в почтенном семействе. Ах, как мог хоть кто-нибудь из Батлеров стать таким? Его не принимают в приличных домах Чарлстона, за ним тянется шлейф самой скверной репутации. Была там какая-то темная история с девушкой – что-то настолько предосудительное, что даже миссис Коулман не решилась пересказать подробности…
– Ах, не могу заставить себя поверить, что он столь уж дурен, – мягко вставила Мелли. – Со мной он держался как истинный джентльмен. А если вспомнить, насколько он отважен, ведь умудряется раз за разом прорывает блокаду…
– Он вовсе не отважен, – упрямо отрезала Скарлетт, обильно поливая вафли сиропом прямо из кувшина. – Он пускается в эти авантюры исключительно ради наживы. Сам мне в том признался. Ему до нужд Конфедерации нет ни малейшего дела, и он уверяет, что нас сокрушат. Но танцует он божественно.
Слушательницы буквально онемели от ужаса.
– Мне смертельно надоело затворничество, и я больше не намерена сидеть в четырех стенах. Если обо мне уже злословили прошлой ночью, значит, моя репутация и без того погублена, и теперь уже не важно, что еще они добавят.
Ей и в голову не пришло, что эта мысль была внушена ей Реттом Батлером. Она столь естественно вписалась в ход её размышлений и так удачно совпала с тем, что она и сама уже чувствовала.
– Ах! Что скажет твоя матушка, когда до неё дойдут слухи? Что она подумает обо мне?
Холодная судорога вины пронзила Скарлетт при мысли о том, сколь глубоко будет потрясена Эллен, узнав о скандальном поведении дочери. Однако она тут же приободрилась, вспомнив о двадцати пяти милях, разделявших Атланту и Тару. Мисс Питти уж точно не станет жаловаться Эллен – это выставило бы её саму в самом неприглядном свете как компаньонку и опекуншу. А раз Питти промолчит, значит, всё обойдется.
– Я полагаю… – произнесла Питти, – да, я убеждена, что мне надлежит написать Генри и поведать обо всем, как бы мне ни было горько. Ведь он – наш единственный защитник из числа мужчин. Я заставлю его сурово поговорить с капитаном Батлером… Ах, если бы только Чарли был жив… Ты больше никогда, ни при каких обстоятельствах не должна заговаривать с этим человеком, Скарлетт.
Мелани тихо сидела, сложив руки на коленях, пока вафли на её тарелке безнадежно остывали. Наконец она поднялась, подошла к Скарлетт и нежно обняла её за плечи.
– Дорогая, не изводи себя. Я всё понимаю. То, как ты поступила вчера вечером, было по-настоящему смело, и это принесет огромную пользу госпиталю. А если кто-нибудь дерзнет сказать о тебе хоть одно дурное слово, я сама призову их к ответу… Тетя Питти, прошу вас, перестаньте плакать. Скарлетт было невыносимо тяжело всё время оставаться в тени. Она ведь еще совсем дитя. – Её пальцы ласково коснулись темных волос невестки. – И, быть может, нам всем пошло бы на пользу хоть изредка бывать в свете. Военное время диктует свои законы. Когда я думаю обо всех этих солдатах в городе, которые оторваны от дома и которым некуда податься вечером, о тех раненых, что уже окрепли, но еще не готовы вернуться в строй… Мы были сущими эгоистками. В нашем доме уже сейчас могли бы найти приют трое выздоравливающих, как заведено у соседей, а по воскресеньям нам следовало бы звать офицеров к обеду. Ну же, Скарлетт, отбрось тревоги. Люди перестанут судачить, когда осознают наши мотивы. Мы ведь все знаем, как ты любила Чарльза.
Скарлетт вовсе не чувствовала тревоги, а прикосновения Мелани её лишь раздражали. Ей хотелось нетерпеливо тряхнуть головой и заявить: «Пустяки!», поскольку воспоминание о том, как накануне вечером из-за права танцевать с ней спорили гвардейцы, милиционеры и офицеры, до сих пор сладостно согревало её душу. Из всех людей на свете она менее всего желала видеть Мелли своей защитницей. Весьма вам признательна, но она и сама в силах постоять за себя, а если старые сплетницы вздумают шипеть – что ж, она вполне обойдется и без их одобрения. В мире слишком много блестящих офицеров, чтобы ей еще было дело до пересудов старух.