Унесённые ветром, стр. 55

– А теперь, леди и джентльмены, я приготовил для вас ещё один сюрприз – новшество, которое, быть может, шокирует некоторых из вас. Но прошу помнить: всё это затеяно ради лазарета и на благо нашим раненым мальчикам.

Гости подались вперёд, гадая, на какую выдумку решился степенный доктор.

– Танцы вот-вот начнутся, и первым номером, как и велит обычай, станет кадриль, а за ней последует вальс. Польки, шоттиши и мазурки также будут предваряться короткими кадрилями. Мне доподлинно известно, с каким благородным рвением господа стремятся вести эти танцы, а потому… – Доктор вытер пот со лба и бросил лукавый взгляд в сторону миссис Мид. – Господа, если вы желаете вести кадриль с дамой вашего сердца, вам придётся за это право поторговаться. Я самолично проведу аукцион, а вырученные средства будут переданы госпиталю.

Веера застыли на полувзмахе, и по залу пролетел взволнованный шепот. В углу, где расположились компаньонки, началась форменная суматоха; миссис Мид, старавшаяся поддержать супруга в затее, которую в глубине души совершенно не одобряла, оказалась в весьма затруднительном положении. Миссис Элсинг, миссис Мерривезер и миссис Уайтинг пунцовели от негодования. Но внезапно внутренняя гвардия разразилась ликующим «ура», и этот крик тотчас подхватили остальные гости в мундирах. Молодые барышни принялись хлопать в ладоши и подпрыгивать от восторга.

– Тебе не кажется, что это… ну… это чем-то напоминает продажу рабов с аукциона? – шепотом осведомилась Мелани, с растерянным ужасом глядя на осажденного доктора, который прежде казался ей воплощением всех добродетелей.

Скарлетт промолчала, но глаза её лихорадочно блеснули, а сердце больно сжалось. О, если бы только она не была связана вдовством! Будь она вновь Скарлетт О’Хара – в яблочно-зеленом наряде, с темно-зелеными бархатными лентами на лифе и белыми цветами в иссиня-черных волосах, – уж она бы наверняка открыла эту кадриль! Без сомнения, дюжина мужчин сошлась бы в схватке за право танцевать с ней, не жалея золота для доктора. Ах, каково это – сидеть здесь, вынужденной просиживать платье на скамейке, и смотреть, как Фанни или Мейбелл выйдут в центр зала в ореоле первых красавиц Атланты!

Над общим гулом возвысился голосок маленького зуава с отчетливым креольским выговором:

– Если будет дозволено… двадцать долларов за мисс Мейбелл Мерривезер!

Мейбелл, густо покраснев, спрятала лицо на плече Фанни, и обе девушки, хихикая, замерли, пока с разных концов зала летели новые имена и всё более внушительные суммы. Доктор Мид уже вновь расплывался в улыбке, решительно игнорируя возмущенное шиканье, доносившееся из угла дамского комитета.

Поначалу миссис Мерривезер громогласно и решительно заявила, что её Мейбелл ни при каких обстоятельствах не станет участвовать в подобном действе; но по мере того, как имя дочери звучало всё чаще, а ставка поднялась до семидесяти пяти долларов, её протесты начали постепенно утихать. Скарлетт оперлась локтями о прилавок и едва ли не испепеляла взглядом возбужденную, смеющуюся толпу, что теснилась у помоста, размахивая бумажными банкнотами Конфедерации.

Теперь все они закружатся в танце – все, кроме неё, Мелани и почтенных матрон. Веселье пройдёт мимо неё. Она приметила Ретта Батлера, стоявшего прямо подле доктора, и не успела скрыть своего выражения лица, как он поймал её взгляд. Уголок его рта иронично опустился, а бровь взлетела вверх. Скарлетт упрямо вскинула подбородок и отвернулась – и вдруг услышала собственное имя, произнесенное тем самым характерным чарлстонским голосом, что прозвенел над залом:

– Миссис Чарльз Гамильтон – сто пятьдесят долларов золотом!

Над залом мгновенно воцарилась тишина – поразила и сумма, и названное имя. Скарлетт была настолько ошеломлена, что не могла пошевелиться. Она так и осталась сидеть, подперев руками подбородок и глядя перед собой широко раскрытыми от изумления глазами.

Все взоры обратились к ней. Она видела, как доктор наклонился с эстрады и что-то негромко сказал Ретту Батлеру – вероятно, поясняя, что дама в глубоком трауре и о её выходе на танец не может быть и речи. В ответ она увидела лишь, как тот лениво повел плечами.

– Быть может, выберете иную из наших красавиц? – осведомился доктор.

– Нет, – отчетливо проговорил Ретт, обводя толпу взглядом с подчеркнутым безразличием. – Именно миссис Гамильтон.

– Но я же растолковал вам, это немыслимо, – раздраженно бросил доктор. – Миссис Гамильтон не может…

И тут Скарлетт услышала голос, в котором не сразу узнала свой собственный:

– Нет, я выйду!

Она вскочила, и сердце её забилось с такой неистовой силой, что на миг помутилось в глазах; оно колотилось от восторга, от сознания, что она вновь оказалась в центре внимания, вновь стала самой желанной женщиной в этом зале, и, превыше всего – что она снова будет танцевать.

– О, мне всё равно! Плевать, что станут говорить! – прошептала она, охваченная сладким безумием. Высоко вскинув голову, она выпорхнула из-за прилавка, выбивая каблучками дробь, точно кастаньетами, и с сухим щелчком распахнула свой черный шелковый веер. На краткий миг она успела перехватить ошеломленный взгляд Мелани, увидеть маски ужаса на лицах компаньонок, обиду в глазах девиц и бурное одобрение солдат.

А в следующую секунду она уже стояла на паркете, и Ретт Батлер шел ей навстречу сквозь расступившуюся толпу – всё с той же невыносимой, насмешливой улыбкой. Но ей было решительно всё равно – будь он хоть самим Авраамом Линкольном! Она будет танцевать. Она откроет кадриль. Скарлетт присела в глубоком реверансе и ослепительно улыбнулась ему, а он ответил галантным поклоном, прижав руку к сорочке с оборками.

Старый Леви, стремясь спасти положение, во все горло выкрикнул:

– Разбирайте пары для виргинской кадрили!

И оркестр грянул самую задорную из всех мелодий – «Дикси».

– Как вы посмели столь дерзко выставить меня напоказ, капитан Батлер?

– Полноте, дорогая миссис Гамильтон, вы ведь сами столь явно этого жаждали!

– Как вы могли выкрикнуть моё имя при всем честном народе?

– У вас было полное право ответить отказом.

– Но… мой долг перед Общим Делом… я… я не могла заботиться лишь о себе, когда вы предложили столь щедрую сумму золотом. Перестаньте немедля смеяться, на нас же все смотрят!

– Они в любом случае не сводили бы с нас глаз. И прошу вас, избавьте меня от этой чепухи про Дело. Вы жаждали танца – и я предоставил вам эту возможность. Кажется, этот марш знаменует собой последнюю фигуру кадрили?

– Да… но теперь мне право же необходимо присесть.

– Отчего же? Разве я отдавил вам ногу?

– Вовсе нет… просто о моем поведении пойдут пересуды.

– А положа руку на сердце – вам действительно есть до этого дело?

– Ну…

– Вы же не совершаете ничего преступного, не так ли? Тогда почему бы нам не станцевать вальс?

– Но если матушка когда-нибудь узнает…

– Всё еще держитесь за материнскую юбку.

– Ах, у вас поразительный дар превращать истинные добродетели в нечто совершенно нелепое.

– Лишь потому, что эти добродетели и есть сущая нелепость. Неужели вам и впрямь не всё равно, что станут болтать люди?

– Нет… но… впрочем, оставим этот разговор. Слава Богу, начинается вальс. Кадриль всегда оставляет меня без дыхания.

– Не уходите от ответа. Был ли в вашей жизни хоть миг, когда мнение других женщин действительно имело для вас значение?

– Что ж, если вы так настойчиво прижимаете меня к стенке – нет. Но порядочной девушке положено делать вид, будто её это заботит. Хотя нынче вечером мне и впрямь всё равно.

– Браво! Вот теперь вы начинаете мыслить самостоятельно, а не по чужой указке. Именно с этого и берет начало истинная мудрость.

– Ах, но позвольте…

– Когда о вас наговорят столько же, сколько успели наговорить обо мне, вы осознаете, сколь мало всё это значит. Большинство глупцов просто не умеют пользоваться преимуществами, которые дарит общий крах. А я на этом крушении сколачиваю себе состояние.