Унесённые ветром, стр. 42
В Атланте теперь вовсю трудились машиностроительные заводы, с мучительной медлительностью создававшие станки для производства боеприпасов – мучительной оттого, что на Юге почти не имелось машин, с которых можно было бы снять мерки, и почти каждое колесо, каждую шестерню приходилось вытачивать по чертежам, чудом доставленным через блокаду из Англии. На улицах Атланты теперь то и дело встречались чужеземные лица, и горожане, которые еще год назад насторожились бы, услышав западный выговор, ныне не обращали внимания на иноземную речь инженеров, рискнувших жизнью, чтобы налаживать производство. То были мастера, без которых Конфедерации пришлось бы крайне туго в изготовлении оружия и пороха.
Город пульсировал от такого напряжения, что, казалось, само биение его сердца можно было ощутить кожей: работа не замирала ни на миг, нагнетая по стальным артериям к обоим фронтам всё необходимое. Поезда ревели, прибывая и отбывая во всякий час суток. Сажа с новых фабрик оседала на белоснежные фасады домов, точно черный дождь. По ночам в небе полыхало зарево печей, и стук тяжелых молотов не смолкал долго после того, как обыватели ложились спать. Там, где еще год назад зеленели пустыри, ныне высились корпуса заводов, выпускавших сбрую, седла и обувь; артиллерийские мастерские, где ковались винтовки и отливались пушки; прокатные станы, отливавшие рельсы и вагоны взамен уничтоженных врагом. Множество предприятий изготовляли шпоры, трензели, пряжки, палатки, пуговицы и сабли. Литейные уже начали испытывать острую нужду в металле: из-за блокады он почти не поступал, а рудники Алабамы остановились, так как шахтеры ушли на фронт. Теперь в Атланте не осталось ни железных оград, ни изящных беседок, ни кованых ворот, ни даже чугунных изваяний на лужайках – всё это безжалостно отправилось в плавильные котлы.
Вдоль Пичтри-стрит и на прилегающих улицах разместились штабы различных ведомств, и каждое здание кишело людьми в мундирах: интендантство, сигнальная служба, почта, комендантское управление. На окраинах раскинулись коневодческие депо, где в огромных загонах теснились животные, а в боковых переулках тянулись бесконечные ряды госпиталей. По рассказам дяди Питера Скарлетт начинала осознавать, что Атланта превратилась в город раненых: лечебницы были повсюду – общие, инфекционные, для выздоравливающих. И каждый божий день поезда выгружали у Файв-Пойнтс всё новых и новых страдальцев.
Прежний тихий городок канул в Лету, и облик растущего гиганта был преисполнен неукротимой энергии. Вид такого множества спешащих людей почти лишал Скарлетт дыхания – ее, привыкшую к деревенскому покою, – но это ей определенно нравилось. В самом воздухе разлилось нечто бодрящее, поднимавшее дух. Ей чудилось, будто она физически ощущает этот лихорадочный, уверенный ритм городского сердца, бьющийся в унисон с ее собственным.
Пока экипаж с трудом преодолевал глубокие колеи главной улицы, она с любопытством отмечала и новые постройки, и новые лица. Тротуары были запружены мужчинами в форме, со знаками различия всех родов войск; узкая мостовая была забита каретами, санитарными фургонами и крытыми обозными повозками, возницы которых осыпали друг друга проклятиями, пока мулы натужно вытягивали колеса из грязи. Курьеры в серых мундирах, обдавая прохожих брызгами, неслись от одного штаба к другому с донесениями; раненые ковыляли на костылях, поддерживаемые заботливыми дамами; с плацев, где из новобранцев ковали солдат, доносились призывные звуки труб и громкие команды. Сердце Скарлетт на миг замерло, когда дядя Питер указал кнутом на группу угрюмых людей в синих мундирах, которых под конвоем гнали к вокзалу для отправки в лагерь. Так она впервые в жизни воочию увидела солдат врага.
«О!» – пронеслось у нее в голове, и это была первая подлинная радость, испытанная ею со дня того памятного пикника. – «Мне здесь определенно понравится! Здесь всё такое живое, такое захватывающее!»
Город оказался еще более многоликим, чем ей представлялось. Повсюду множились новые питейные заведения; женщины сомнительного поведения, следовавшие за армией, наводнили Атланту, и дома терпимости процветали к вящему ужасу благочестивых прихожан. Каждая гостиница, каждый пансион и частный дом были переполнены приезжими, желавшими быть ближе к раненым родственникам. Каждую неделю устраивались званые вечера, балы и благотворительные базары, гремели военные свадьбы, на которые женихи прибывали в краткосрочный отпуск в нарядных серых мундирах, а невесты блистали в платьях, доставленных через блокаду. Под скрещенными саблями проходили молодые, тосты пили шампанским, также прорвавшимся сквозь кордон, и расставания были полны горьких слез. По ночам темные аллеи оглашались звуками быстрых шагов, а из окон доносились мелодии фортепьяно – нежные женские голоса сливались с голосами офицеров в печальных балладах, увлажняя слезами юные глаза, еще не познавшие всей глубины истинного горя.
Пока они продолжали свой путь, Скарлетт без конца засыпала дядю Питера вопросами, а он с гордостью отвечал, указывая кнутом то в одну, то в другую сторону.
– Это арсенал, мисс. Истинно так, мэм, там и ружья хранят, и прочее военное снаряжение. А то вовсе не лавки, то блокадные конторы. Полноте, мисс Скарлетт, неужто вы и впрямь не слыхали про блокадные конторы? Там иноземцы заседают, что наш конфедератский хлопок скупают да вывозят через Чарлстон и Уилмингтон, а нам взамен порох шлют. Нет, мэм, я и сам не знаю, что они за люди. Мисс Питти толкует, будто англичане, да только проку в том мало – никто ни слова не разберет из их речи. А дыму-то сколько, мэм! От этой сажи у мисс Питти все шелковые лоскутки прахом пошли. Всё литейные да прокатные заводы коптят. А грохот от них по ночам такой, что сна ни в одном глазу. Нет, мисс, я не могу в колее застревать, чтоб вы глазели по сторонам. Я мисс Питти обещался в целости и сохранности вас прямо к крыльцу доставить… Мисс Скарлетт, будьте добры, поклонитесь. Вон миссис Мерривезер и миссис Элсинг вам знаки подают.
Скарлетт смутно припомнила этих дам: они навещали Тару во время ее свадьбы и слыли ближайшими подругами мисс Питтипэт. Она поспешно обернулась в ту сторону, куда указывал дядя Питер, и отвесила поклон. Обе дамы сидели в экипаже подле галантерейной лавки. Сам владелец магазина и двое его помощников застыли на краю тротуара, прижимая к груди охапки рулонов хлопковой ткани, которую только что демонстрировали знатным покупательницам. Миссис Мерривезер, статная и дородная женщина, была затянута в корсет столь немилосердно, что ее грудь выдавалась вперед, напоминая нос боевого корабля. Серебро в ее волосах соседствовало с накладной завитой челкой, которая упрямо сохраняла каштановый цвет и совершенно не желала сочетаться с остальной прической. Ее круглое, ярко нарумяненное лицо выражало редкую смесь добродушной проницательности и непоколебимой привычки распоряжаться. Миссис Элсинг была моложе, обладая хрупким и изящным телосложением; в ней всё еще угадывались черты былой красоты, а также некая блеклость былой свежести в сочетании с аристократической властностью.
Эти две особы вместе с третьей спутницей, миссис Уайтинг, являлись истинными столпами общества Атланты. Под их негласным надзором находились три прихода, к которым они принадлежали: они правили и духовенством, и хорами, и самими прихожанами. Они брали на себя устройство базаров, председательствовали в швейных кружках и сопровождали барышень на балах и пикниках. От их взора не укрывалось ничего: кто заключил выгодный союз, а кто совершил мезальянс; кто прикладывается к бутылке втайне от домашних; кто ожидает прибавления в семействе и в какой именно срок. В вопросах родословной каждого, кто имел хоть какой-то вес в Джорджии, Южной Каролине или Виргинии, они считались непререкаемыми авторитетами. Прочие штаты их не занимали вовсе, так как они были свято убеждены: достойный человек попросту не может происходить из иных земель. Они строго следили за соблюдением приличий и не упускали случая высказать свое суждение: миссис Мерривезер – во весь голос, миссис Элсинг – певучим, изящным речитативом, а миссис Уайтинг – встревоженным шепотом, по которому всякий понимал, сколь прискорбно ей даже касаться подобных материй. Эти три дамы питали друг к другу столь же искреннюю неприязнь и недоверие, как и правители первого римского триумвирата, и их тесный союз, по всей видимости, держался по этой же причине.