Унесённые ветром, стр. 38

Посреди этой сумятицы шли и приготовления к свадьбе Скарлетт. Почти прежде, чем она успела осознать происходящее, на нее уже надели венчальное платье Эллен и ее вуаль, и она спускалась по широкой лестнице Тары под руку с отцом навстречу дому, до отказа набитому гостями. Позже она вспоминала об этом как о видении: сотни свечей, мерцающих на стенах; лицо матери – любящее, чуть растерянное, губы которой шепчут безмолвную молитву о счастье дочери; Джеральд, раскрасневшийся от бренди и гордости за то, что его дитя выходит за человека с состоянием, добрым именем и древним родом; и Эшли, застывший внизу у лестницы, а под руку с ним – Мелани.

Увидев выражение его лица, она подумала: «Это не может быть правдой. Нет. Это просто дурной сон. Сейчас я проснусь, и окажется, что всё это лишь страшный сон. Нельзя об этом думать сейчас, иначе я закричу на виду у всех этих людей. Я не в силах размышлять. Я подумаю обо всем после, когда смогу это вынести, когда перед глазами не будет его взгляда».

Всё представлялось ей сном: проход между рядами улыбающихся людей, пылающее лицо Чарльза, его запинающийся голос и ее собственные ответы – поразительно отчетливые, поразительно холодные. И поздравления после, и поцелуи, и бесконечные тосты, и танцы – всё, абсолютно всё было призрачным. Даже прикосновение губ Эшли к ее щеке, даже мягкий шепот Мелани: «Теперь мы и впрямь сестры» – всё казалось нереальным. Даже переполох, вызванный обмороком Питтипэт Гамильтон, пухлой и чувствительной тетки Чарльза, виделся лишь частью этого кошмара.

Но когда танцы и тосты, наконец, смолкли, когда над землей уже занимался рассвет и все гости из Атланты, коих удалось разместить в Таре и в доме надсмотрщика, забылись сном на кроватях, диванах и матрасах, брошенных прямо на пол, а соседи разъехались, чтобы отдохнуть перед завтрашней свадьбой в «Двенадцати Дубах», – тогда этот зыбкий морок разбился вдребезги при встрече с реальностью. А реальностью был Чарльз, пылающий от смущения, в ночной сорочке выходящий из гардеробной и избегающий ее испуганного взгляда поверх высоко натянутой простыни.

Конечно, Скарлетт знала, что супругам надлежит делить одно ложе, но прежде эта мысль ни разу не посещала ее всерьез. Для ее родителей это казалось естественным порядком вещей, но к самой себе она это никогда не примеряла. И вот теперь, впервые со дня того пикника, она осознала, на что обрекла себя по собственной воле. Мысль о том, что этот чужой мальчишка, за которого она вовсе не желала выходить, ляжет к ней в постель в тот миг, когда сердце ее разрывается от горького раскаяния в собственной поспешности и от боли из-за навсегда утраченного Эшли, была невыносима. Когда Чарльз в нерешительности направился к кровати, она проговорила хриплым шепотом:

– Если ты посмеешь подойти ко мне, я закричу. Закричу так, что все услышат! Убирайся прочь! Не смей меня трогать!

И потому Чарльз Гамильтон провел свою первую брачную ночь в кресле в углу – не чувствуя себя, впрочем, слишком несчастным, поскольку полагал, что в полной мере понимает стыдливость и деликатность своей невесты. Он был готов покорно ждать, пока ее страх утихнет, только… только… Он вздохнул, устраиваясь поудобнее, ведь очень скоро ему предстояло отправиться на фронт.

Если собственная свадьба Скарлетт напоминала кошмар, то торжество Эшли было еще мучительнее. Скарлетт в своем яблочно-зеленом платье, сшитом специально второго дня, стояла в гостиной «Двенадцати Дубов» среди сияния сотен свечей, стиснутая тем же людским морем, что и накануне, и видела, как простое личико Мелани Гамильтон озарилось неземной красотой в тот миг, когда она стала Мелани Уилкс. Отныне Эшли был потерян навеки. Ее Эшли. Нет, теперь уже не ее. А принадлежал ли он ей хоть когда-нибудь? Всё в ее голове перепуталось, а сама голова была так тяжела, так сбита с толку. Он ведь клялся, что любит ее, но что же тогда встало между ними? Если бы только суметь вспомнить. Своим браком с Чарльзом она заставила округу замолчать, но что это значило теперь? Когда-то это казалось важным, а ныне лишилось всякого смысла. Значение имел лишь Эшли. Он был утрачен, а она оказалась замужем за человеком, к которому не питала любви – лишь деятельное презрение.

О, как горько она раскаялась во всем содеянном! Ей не раз доводилось слышать о людях, что назло другим готовы отрезать себе нос, но до сих пор то были лишь пустые слова. Теперь же она слишком хорошо уяснила их смысл. И наряду с неистовым желанием избавиться от Чарльза, вновь оказаться в безопасности Тары и снова стать свободной девушкой, в ней жило сознание: виновна лишь она сама. Эллен силилась ее остановить, а она не пожелала слушать.

Так и протанцевала она всю ночь на свадьбе Эшли точно в тумане, бросая слова и улыбки машинально, и с бессвязным недоумением думала о том, сколь же люди слепы, если принимают ее за счастливую новобрачную и не видят, что сердце ее разбито вдребезги. Что ж, слава Богу, что не видят!

В ту ночь, когда Мамушка помогла ей раздеться и удалилась, а Чарльз робко вышел из гардеробной, гадая, не придется ли ему и вторую ночь коротать в жестком кресле, Скарлетт внезапно разрыдалась. Она плакала до тех пор, пока Чарльз не забрался к ней в постель и не попытался ее утешить; плакала беззвучно, пока слезы не иссякли совсем, и, в конце концов, затихла, тихо всхлипывая у него на плече.

Если бы не война, за венчанием последовала бы неделя визитов по всему округу с балами и пикниками в честь двух молодых пар, прежде чем они отправились бы в свадебное путешествие – в Саратогу или к источникам Уайт-Салфер-Спрингс. Но спустя неделю после свадьбы Чарльз уехал к полковнику Уэйду Хэмптону, а еще две недели спустя Эшли и Отряд тоже отбыли, оставив весь округ точно осиротевшим.

За эти две недели Скарлетт ни разу не осталась с Эшли наедине, не перемолвилась с ним и словом без свидетелей. Даже в тяжкую минуту прощания, когда он заехал в Тару по пути к поезду, поговорить им не удалось. Мелани в шляпке и шали, уже облеченная достоинством молодой замужней дамы, висела у него на руке, а все обитатели Тары, черные и белые, высыпали проводить Эшли на войну.

Мелани произнесла:

– Ты должен поцеловать Скарлетт, Эшли. Она ведь теперь моя сестра.

Эшли склонился и коснулся ее щеки холодными губами; лицо его было напряженным и суровым. Даже в этом поцелуе Скарлетт не нашла радости – слишком горько было от того, что именно Мелли подсказала ему это сделать. На прощание Мелани так крепко стиснула ее в объятиях, что едва не задушила.

– Ты ведь непременно приедешь в Атланту и станешь навещать меня и тетю Питтипэт, не правда ли? Ах, дорогая, мы так жаждем тебя видеть! Нам так хочется поближе узнать жену нашего Чарли.

Минуло пять недель, в течение которых от Чарльза приходили письма – робкие, восторженные, преисполненные нежности; он писал о своей любви, о планах на грядущее, когда войне настанет конец, о горячем желании совершить подвиг ради нее и о своем бесконечном восхищении командиром, Уэйдом Хэмптоном. На седьмой неделе пришла телеграмма от самого полковника Хэмптона, а следом за ней и письмо – доброе, сдержанное послание с соболезнованиями. Чарльз скончался. Полковник отправил весть не сразу лишь потому, что Чарльз, почитая свою болезнь пустяковой, не желал тревожить близких. Несчастному юноше не только не досталась та любовь, которую он считал завоеванной, но и все его надежды на славу и доблесть на поле брани были жестоко обмануты. Он умер быстро и бесславно – от воспаления легких после кори, так и не успев приблизиться к врагу ближе, чем позволяли границы лагеря в Южной Каролине.

В свой срок у Чарльза родился сын, и, поскольку в ту пору было принято нарекать мальчиков именами отцовских командиров, ребенка назвали Уэйдом Хэмптоном Гамильтоном. Узнав о своей беременности, Скарлетт рыдала от отчаяния и молила о смерти. Однако она выносила дитя почти без неудобств, родила с удивительной легкостью и оправилась так стремительно, что Мамушка с глазу на глаз заявила ей, что это просто-напросто неприлично: истинным леди полагается страдать куда сильнее. Скарлетт не желала этого ребенка и тяготилась его появлением, а теперь, когда он уже явился на свет, ей всё равно казалось невозможным признать его своим, частью собственного существа.