Унесённые ветром, стр. 15

– Так, значит, ты уже месяц как в долгах, ах ты маленький пройдоха! – гремел он. – И, ради всего святого, отчего ты не пришел ко мне за деньгами раньше?

Его грубоватая речь была всем слишком хорошо известна, чтобы на нее обижаться, и юноши лишь смущенно усмехались в ответ:

– Ну, сэр, я не хотел вас утруждать, а мой отец…

– Твой отец – человек достойный, спору нет, да только больно строг. Так что бери и больше об этом ни слова.

Жены плантаторов сдались последними. Но когда миссис Уилкс – «великая дама, наделенная редчайшим даром молчания», как говаривал Джеральд, – однажды вечером заметила мужу, едва лишь копыта знакомого коня простучали вдали: «Язык у него грубый, но он – джентльмен», – Джеральд О’Хара был окончательно принят в их круг. Он и не подозревал, что на это признание ушло почти десять лет, ибо ему и в голову не приходило, что поначалу соседи могли смотреть на него косо. В собственном представлении он принадлежал этой земле с той самой секунды, как впервые ступил в Тару.

Когда Джеральду исполнилось сорок три года и он стал настолько плотен телом и румян лицом, что напоминал помещика-охотника со старинной гравюры, его внезапно осенила мысль: ни Тары, как бы ни была она ему дорога, ни сердечного радушия соседей ему уже недостаточно. Он возжаждал иметь жену. Тара взывала к хозяйке. Повариха – грузная негритянка из дворовых, волею случая возведенная в кухарки, – никогда не подавала обед вовремя, а горничная, прежде работавшая в поле, позволяла пыли оседать на мебели и никогда не заботилась о свежем белье, так что приезд гостей вечно оборачивался суетой и неразберихой. Порк, единственный по-настоящему обученный слуга на плантации, надзирал за остальной челядью, но даже и он за годы беспечной жизни под началом Джеральда расслабился и стал небрежен. Как камердинер он содержал спальню хозяина в образцовом порядке, а как дворецкий прислуживал за столом с изысканным достоинством; во всём же остальном он попросту предоставлял делам идти своим чередом.

Благодаря безошибочному чутью негры давно поняли, что Джеральд грозен лишь на словах, и беззастенчиво этим пользовались. Воздух в Таре сотрясался от угроз продать кого-нибудь на Юг и обещаний жестокой порки, но до сих пор ни один раб не был продан, а кнут пускали в дело всего раз – за то, что после долгого дня охоты слуги поленились дочиста вычистить любимого коня хозяина. Острые голубые глаза Джеральда замечали, как ладно ведется хозяйство в домах соседей и с какой легкостью их жены в шуршащих шелках управляют слугами. О том, что эти женщины трудятся от зари до зари, надзирая за кухней, лазаретом, пошивом одежды и стиркой, он и не догадывался. Он видел лишь внешнюю сторону дела, и она производила на него сильное впечатление.

Насущная необходимость в хозяйке стала ему окончательно ясна одним утром, когда он собирался в город к Судебному дню. Порк принес его любимую сорочку с оборками, которую горничная заштопала столь неумело, что носить ее, кроме самого камердинера, не смог бы никто.

– Мистер Джеральд, – произнес Порк, с сокрушением складывая рубашку обратно, пока хозяин закипал от гнева, – вам нужна жена. И жена такая, чтобы у неё было вдоволь домашних слуг.

Джеральд распек Порка за дерзость, но понимал, что тот прав. Он хотел семью, хотел детей, и если не обзаведется ими в ближайшее время, будет уже поздно. Однако он вовсе не намеревался жениться на первой встречной, как это сделал мистер Калверт, взяв в жены гувернантку-северянку своих осиротевших детей. Его избранница должна быть леди – леди благородной крови, наделенная тем же изяществом и манерами, что и миссис Уилкс, и притом способная управлять Тарой не хуже, чем соседка правит своим поместьем.

Однако на пути к браку с девушкой из местных семей стояли два препятствия. Первое – нехватка невест подходящего возраста. Второе, куда более серьезное, заключалось в том, что Джеральд был «новым человеком», невзирая на два десятилетия жизни в этих краях, и к тому же – чужаком. Никто ничего не знал о его предках. И хотя общество северной Джорджии не было столь неприступным, как аристократия побережья, ни одна семья не горела желанием выдавать дочь за человека, о чьем деде не было известно решительно ничего.

Джеральд сознавал, что, несмотря на искреннюю симпатию соседей, с которыми он охотился, пил и спорил, вряд ли кто из них доверит ему свою дочь. И он не желал допустить, чтобы за ужином сплетничали, как тот или иной отец с сожалением отказал Джеральду О’Хара в праве свататься. Это знание ничуть не умаляло его гордости. Ничто на свете не могло заставить Джеральда почувствовать себя ниже кого бы то ни было. Просто в округе существовал негласный обычай: дочерей выдавали лишь в те семьи, что обосновались на Юге куда дольше двадцати двух лет, владели землями и рабами и за всё это время не были замечены ни в чем, кроме подобающих их положению пороков.

– Собирайся. Едем в Саванну, – велел он Порку. – И если я хоть раз услышу от тебя это твое «Клянусь честью!», я тебя продам, потому как я и сам этими словами почти не пользуюсь.

Он надеялся, что Джеймс и Эндрю помогут советом, а среди дочерей их старых друзей отыщется та, кто соответствовала бы его запросам и сочла бы его достойным супругом. Братья выслушали его терпеливо, но надежды подали мало. Родни в Саванне, к которой можно было бы обратиться, у них не было: они женились еще до приезда в Америку. Да и дочери их старых знакомых давно повыходили замуж и растили детей.

– Ты не богат и не из великой семьи, – заметил Джеймс.

– Состояние я нажил, а великую семью еще создам. И жениться на ком попало не собираюсь.

– Высоко метишь, – сухо обронил Эндрю.

Но всё же братья сделали, что могли. Джеймс и Эндрю были уже людьми уважаемыми и солидными. У них было много связей, и целый месяц они возили Джеральда из дома в дом – на приемы, балы и пикники.

– Лишь одна пришлась мне по сердцу, – признался, наконец, Джеральд. – И та еще и на свет не родилась, когда я здесь высадился.

– И кто же эта избранница?

– Мисс Эллен Робийяр, – ответил Джеральд, стараясь казаться равнодушным, ибо раскосые темные глаза Эллен Робийяр пленили его с первого взгляда.

Невзирая на некую загадочную вялость в манерах, столь странную для пятнадцатилетней девушки, она совершенно его очаровала. Было в ней нечто отчаянно-печальное, что тронуло его душу и сделало мягче, чем он когда-либо был с кем-то на свете.

– Да ты ей в отцы годишься!

– А я в самом расцвете сил! – обиженно вскричал Джеральд.

Джеймс заговорил вполголоса:

– Джерри, из всех невест Саванны на эту у тебя меньше всего шансов. Её отец – Робийяр, а эти французы горды, точно падшие ангелы. А её мать – упокой Господь её душу – была истинной важной дамой.

– Мне всё равно, – горячо возразил Джеральд. – К тому же мать её умерла, а старик Робийяр ко мне благоволит.

– Как к человеку – возможно. Но не как к зятю.

– Да и девушка за тебя не пойдет, – вставил Эндрю. – Она уже год как без ума от этого своего беспутного кузена Филиппа Робийяра, хотя семья всеми силами принуждает её отказаться от него.

– А он уже месяц как отбыл в Луизиану, – отрезал Джеральд.

– И откуда ты это знаешь?

– Знаю, – буркнул Джеральд, не желая признаваться, что эту ценную новость принес ему Порк и что Филипп отправился на Запад по прямому настоянию родни. – И не думаю я, чтобы она любила его настолько, чтобы не позабыть. В пятнадцать лет о настоящей любви знают еще слишком мало.

– Да они скорее отдадут её за этого беспутного кузена, чем за тебя.

Потому Джеймс и Эндрю были поражены не меньше прочих, когда разнеслась весть: дочь Пьера Робийяра выходит за маленького ирландца из предгорий Джорджии. Саванна за закрытыми дверями полнилась слухами, строя догадки о Филиппе Робийяре, поспешно уехавшем на Запад, но пересуды не давали ответов. Каким образом прекраснейшая из дочерей Робийяров согласилась стать женой краснолицего шумного человека, едва достававшего ей до плеча, для всех осталось непостижимой тайной.