Унесённые ветром, стр. 14

И камердинер, который из одного лишь восхищения новым господином уже принялся перенимать его ирландский выговор, отозвался такой смесью местного наречия с говором графства Мит, от которой опешил бы всякий, кроме них двоих.

Мутная река Флинт, безмолвно текущая меж стен сосен и водяных дубов, оплетенных лианами, огибала новую землю Джеральда, точно согнутая в локте рука, обнимая её с двух сторон. Для Джеральда, стоявшего на пригорке, где некогда высился дом, этот мощный зеленый заслон был столь же явным и отрадным знаком владения, как если бы то была изгородь, возведенная его собственными руками. Он замер на почерневших камнях пожарища, взирая на длинную аллею деревьев, ведущую к дороге, и вполголоса чертыхался – с восторгом, слишком глубоким для слов благодарственной молитвы. Эти два сумрачных ряда деревьев принадлежали ему; его теперь был и заброшенный газон, по пояс заросший травой под кронами молодых магнолий, усыпанных белыми звездами. Запущенные поля, поросшие юной сосной и кустарником, расходившиеся багровыми глинистыми волнами во все стороны, принадлежали Джеральду О’Хара – были его, потому что он обладал ясной ирландской головой и отвагой поставить на карту всё.

Джеральд зажмурился и в тишине необработанных акров ощутил, что наконец-то вернулся домой. Здесь, под его ногами, вырастет дом из беленого кирпича. Через дорогу раскинутся новые загоны с тучным скотом и статными конями, а красная земля, сбегающая с холма к плодородным речным низинам, под лучами солнца запестреет белизной, точно лебяжий пух, – хлопком, бесконечными акрами хлопка! Величие рода О’Хара возродится вновь.

На свои скромные сбережения, на средства, что удалось вытянуть у не слишком воодушевленных братьев, и на изрядную сумму, полученную под залог земли, Джеральд приобрел первых работников негров и обосновался в Таре в холостяцком одиночестве – в четырехкомнатном домике управляющего, дожидаясь часа, когда поднимутся белые стены самой Тары.

Он расчищал угодья, сеял хлопок и вновь брал у Джеймса и Эндрю деньги на покупку рабочих рук. О’Хара были кланом сплоченным, они держались друг друга и в достатке, и в нужде – не столько из великой родственной любви, сколько потому, что за годы лишений твердо усвоили: чтобы выжить, семья должна стоять перед миром единым фронтом. Братья дали Джеральду денег, и в последующие годы он вернул им долг с лихвой. Плантация мало-помалу расширялась, по мере того как Джеральд прикупал соседние участки, и со временем белоснежный дом превратился из мечты в осязаемую явь.

Его возводили рабы: тяжеловесное, просторное здание, венчавшее холм и взиравшее на зеленый склон пастбищ, уходящий к реке. Джеральду оно полюбилось чрезвычайно, ибо даже будучи новым, уже казалось овеянным десятилетиями. Вековые дубы, видевшие под своими кронами еще индейцев, тесно обступали дом могучими стволами, укрывая крышу густой тенью. Лужайка, отвоеванная у бурьяна, покрылась ковром клевера и бермудской травы, и Джеральд ревностно следил, чтобы она всегда оставалась в безупречном порядке. От кедровой аллеи до череды белых домиков в негритянском квартале – всё в Таре дышало прочностью, надежностью и незыблемостью; и всякий раз, когда Джеральд, вылетая галопом из-за поворота дороги, видел свою крышу в просвете зелени, сердце его полнилось такой гордостью, точно он видел её впервые.

Всё это сотворил он – маленький, упрямый, неуемный Джеральд.

Джеральд пребывал в добром согласии со всеми соседями по округу, за вычетом Макинтошей, чьи земли примыкали слева, и Слэттери, чьи жалкие три акра тянулись справа по болотной низине между рекой и поместьем Джона Уилкса.

Макинтоши были полукровками, смешанного шотландско-ирландского происхождения, и вдобавок оранжистами; и обладай они хоть всеми добродетелями церковного календаря, одно это происхождение навеки клеймило их в глазах Джеральда. Положим, в Джорджии они обосновались уже семьдесят лет назад, а до того целое поколение прожили в Каролинах; но первый из них, ступивший на американскую землю, прибыл из Ольстера – и одного этого для Джеральда было более чем достаточно.

Семейство это жило замкнуто, упрямо, сторонясь людей и заключая браки лишь со своими каролинскими родственниками. Джеральд был не одинок в своей неприязни к ним, ибо жители округа отличались общительностью и радушием и не слишком жаловали тех, кому эти качества были чужды. Толки о симпатиях Макинтошей к аболиционистам также не прибавляли им любви соседей. Старый Ангус ни разу не отпустил на волю ни одного раба и не совершил того, что общество сочло бы непростительным, – не продавал своих негров проезжим перекупщикам, гнавшим партии на сахарные плантации Луизианы, – но слухи упорно не утихали.

– Он, без сомнения, аболиционист, – говаривал Джеральд Джону Уилксу. – Но когда у оранжиста убеждения сталкиваются с шотландской скупостью, убеждения, как правило, терпят крах.

Со Слэттери дело обстояло иначе. Будучи «белой швалью», они не удостаивались даже того невольного почтения, которое суровая независимость Ангуса Макинтоша вызывала у соседних семейств. Старый Слэттери, упорно державшийся за свои несколько акров, вопреки многократным предложениям Джеральда и Джона Уилкса, был человеком ленивым и вечно на что-то сетующим. Его жена, женщина с неопрятными космами волос, болезненная и точно выцветшая, была матерью целого выводка хмурых, похожих на крольчат детишек – выводка, который исправно пополнялся ежегодно. У Тома Слэттери не было рабов, и он вместе с двумя старшими сыновьями кое-как возделывал свои акры хлопка, пока жена с младшими детьми присматривала за тем, что именовалось огородом. Но хлопок у них вечно не дотягивал до срока, а огород из-за бесконечных беременностей миссис Слэттери редко давал пропитание её многочисленному потомству.

Обычное зрелище – Том Слэттери, околачивающийся на чужих верандах и выпрашивающий семена хлопка на посев или кусок солонины, чтобы «как-нибудь перебиться». Слэттери ненавидел соседей всей той малостью сил, что в нем оставалась, ощущая их презрение под маской вежливости; особенно же яростно он ненавидел «заносчивых негров богатеев». Домашние слуги в округе ставили себя неизмеримо выше «белой швали», их неприкрытая брезгливость жгла его, а куда более обеспеченная и спокойная жизнь вызывала черную зависть. По сравнению с его собственным жалким существованием они были сыты, одеты и не лишены заботы в болезни или старости. Они гордились честным именем своих господ и в большинстве своем принадлежали к знатным домам, тогда как им самим, Слэттери, брезговал всякий.

Том Слэттери мог бы сбыть свою ферму любому из плантаторов за тройную цену. Те почли бы это за великую удачу, лишь бы избавить край от этого бельма на глазу, но ему по нутру было оставаться и влачить нищенское существование на выручку от одного тюка хлопка в год и на подаяния соседей.

Со всеми прочими в округе Джеральд был на дружеской ноге, а порой и в весьма тесном родстве душ. Уилксы, Калверты, Тарлтоны, Фонтейны – все расплывались в улыбке, завидев маленькую фигурку на мощном белом коне, летящую галопом по их аллеям; они улыбались и давали знак подавать высокие стаканы, в которые уже был налит бурбон поверх ложечки сахара и веточки мяты.

Джеральда трудно было не любить, и соседи со временем осознали то, что дети, негры и собаки почуяли сразу: за громоподобным голосом и задиристыми манерами скрывались доброе сердце, отзывчивая душа и всегда открытый кошелек. Появление его неизменно сопровождалось невероятной суматохой: заливались лаем гончие, визжали от восторга маленькие негритята, наперебой мчавшиеся ему навстречу и спорившие за честь подержать коня; они извивались и сияли улыбками под градом его добродушных ругательств. Белые дети карабкались к нему на колени, требуя, чтобы он их покатал, пока сам Джеральд, обращаясь к их родителям, громогласно проклинал бесчинства политиков-северян. Дочери его друзей поверяли ему свои сердечные тайны, а молодые люди округа, опасавшиеся признаваться отцам в карточных долгах на коврах родных гостиных, всегда находили в нем верного друга.