Унесённые ветром, стр. 11

Джеральд уже успел распалить в себе тот привычный гнев, который доставлял ему почти удовольствие, но что-то в несчастном лице Скарлетт заставило его осечься.

– Впрочем, ты еще молода. Это придет к тебе – любовь к родной земле. От неё никуда не деться, раз уж в тебе течет ирландская кровь. Пока ты дитя, вот и терзаешься из-за кавалеров. А повзрослеешь – сама всё поймешь… Ну же, выбирай: Кейд, близнецы или кто из сыновей Эвана Манро – вот увидишь, какой свадебный подарок я тебе отгрохаю!

– Ах, папа!

К этому времени Джеральд вконец утомился разговором; его раздражало, что эта обуза свалилась на его плечи. К тому же его задевало, что Скарлетт всё еще выглядит убитой горем после того, как ей посулили лучших женихов во всей округе и в придачу саму Тару. Джеральд привык, чтобы его щедрость встречали восторженными рукоплесканиями и поцелуями.

– Ну же, мисс, довольно кислых мин. Не так уж важно, за кого ты выйдешь, лишь бы он был тебе под стать, был джентльменом, южанином и человеком чести. Для женщины любовь приходит уже в браке.

– Ах, папа, да это же какие-то старомодные замашки!

– И превосходные замашки! Все эти новшества – бегать и жениться по любви, точно слуги или янки! Самые крепкие браки заключаются тогда, когда родители сами подбирают дочери мужа. Ведь разве такая своенравная девчонка, как ты, сумеет отличить порядочного человека от проходимца? Взгляни хоть на Уилксов. Что позволяло им хранить гордость и силу из рода в род? То, что они всегда брали в жены ровню, тех самых кузин, союза с которыми ждала от них вся семья.

– О! – вскрикнула Скарлетт: слова отца вновь больно ранили её своей неотвратимой правдой.

Он посмотрел на её поникшую голову и неловко переступил с ноги на ногу.

– Ты что же, в слезах? – спросил он, неуклюже пытаясь приподнять её лицо за подбородок; он и сам морщился от жалости.

– Нет! – яростно выкрикнула она, отстраняясь.

– Лжешь, и я этим горжусь. Рад, что в тебе живет гордость, котенок. И я хочу видеть эту гордость завтра на пикнике. Не допущу, чтобы вся округа судачила и смеялась над тобой, будто ты сохнешь по человеку, который всегда видел в тебе только друга.

«Нет, думал, – горестно возразила она про себя. – И еще как думал! Я знаю, я видела. Дай мне чуть больше времени – и я заставила бы его признаться… О, если бы только не этот их нелепый обычай – непременно жениться на кузинах!»

Джеральд взял её под руку.

– А теперь идем ужинать, и пусть этот разговор останется между нами. Я не стану расстраивать твою мать, и ты тоже помалкивай. Вытри нос, дочка.

Скарлетт высморкалась в свой измятый платочек, и они двинулись вверх по темной аллее; конь медленно брел следом. Уже у самого дома Скарлетт собралась было снова заговорить, как вдруг приметила в сумеречной тени веранды мать. На Эллен были шляпка, шаль и митенки; за её спиной стояла Мамушка с лицом мрачным, точно грозовая туча, сжимая в руках черную кожаную сумку с лекарствами для рабов. Губы у Мамушки были крупные, тяжелые, и в гневе она умела оттопыривать нижнюю губу так, что та казалась вдвое длиннее обычного. Именно так она была выпячена и сейчас, и Скарлетт поняла, что Мамушка вне себя от возмущения.

– Мистер О’Хара! – позвала Эллен, завидев их. Она принадлежала к тому поколению, что хранят официальность в обращении даже спустя семнадцать лет брака и рождение шестерых детей. – Мистер О’Хара, в доме Слэттери беда. У Эмми родился ребенок, он при смерти, и его нужно окрестить. Я еду туда с Мамушкой, посмотрю, чем можно помочь.

В её голосе слышался вопрос, точно всё зависело от решения Джеральда, хотя то была лишь милая его сердцу формальность.

– Господи помилуй! – прогремел Джеральд. – Сдалась этой белой швали нужда тревожить тебя перед самым ужином, когда я только собрался поведать тебе все новости о войне! Что ж, поезжай, миссис О’Хара. Ты и на подушке не успокоишься, зная, что где-то рядом беда, а тебя нет на месте.

– Ни сна ей, ни отдыха, всё вскакивает по ночам – то рабов врачевать, то эту голь перекатную, что и сама бы управилась, – монотонно проворчала Мамушка, спускаясь к экипажу, уже поджидавшему у бокового крыльца.

– Займи мое место за столом, милая, – проговорила Эллен, нежно коснувшись щеки Скарлетт рукой в митенке.

Невзирая на подступившие слезы, Скарлетт вся затрепетала от привычного волшебства материнской ласки, от едва уловимого аромата лимонной вербены, что исходил от её шуршащего шелкового платья. В Эллен О’Хара для дочери всегда крылось нечто, захватывающее дух – живое чудо, внушающее благоговение, пленяющее и дарующее покой.

Джеральд помог супруге сесть в экипаж и велел кучеру править осторожнее. Тоби, что ходил за его лошадьми вот уже двадцать лет, лишь выпятил губы в безмолвном возмущении: ему вздумали указывать, как делать его работу. Когда они тронулись, Тоби и Мамушка, сидевшие рядом, являли собой совершенный образец нескрываемого африканского недовольства.

– Если бы я не благодетельствовал этим грязным Слэттери на каждом шагу, – кипятился Джеральд, – они бы давно уступили мне свои жалкие акры болотной земли, и вся округа вздохнула бы с облегчением, избавившись от них. И тут же, мгновенно повеселев в предвкушении очередной каверзы, добавил:

– Идем, дочка, скажем Порку, будто я не только не купил Дилси, но и его самого продал Джону Уилксу.

Он швырнул поводья подбежавшему негритенку и направился к крыльцу. О горе Скарлетт он уже и думать забыл, поглощенный желанием подразнить своего слугу. Скарлетт побрела следом, чувствуя свинцовую тяжесть в ногах. Ей подумалось, что союз её с Эшли был бы, в сущности, не более странным, нежели брак её отца и Эллен Робийяр. Как и прежде, она задавалась вопросом: каким образом её громогласный, грубоватый отец сумел заполучить в жены такую женщину, как мать, – ведь трудно было отыскать двух людей столь бесконечно далеких друг от друга по происхождению, воспитанию и складу души.

Глава третья

Эллен О’Хара исполнилось тридцать два года – возраст, считавшийся в те времена уже зрелым для женщины, подарившей жизнь шестерым детям и оплакавшей троих. Она была высока, на целую голову выше своего вспыльчивого маленького супруга, но в покачивающемся колоколе кринолина двигалась с такой невозмутимой грацией, что её рост почти не бросался в глаза. Шея, поднимавшаяся над лифом из черной тафты, была округлой, тонкой и сливочно-белой; казалось, её чуть откидывало назад под тяжестью пышного узла волос, убранных в сетку на затылке. От матери-француженки, чьи предки бежали с Гаити во время восстания 1791 года, Эллен унаследовала темные раскосые глаза, обрамленные чернильно-черными ресницами, и черные, как крылья ворона, волосы. От отца же, солдата наполеоновской армии, ей достались прямой длинный нос и волевой подбородок, мягкость которому придавала лишь плавная округлость щек. Но лишь сама жизнь могла запечатлеть на лице Эллен это выражение гордости, лишенной высокомерия, эту неизменную учтивость, эту печаль и полное отсутствие чувства юмора.

Она была бы ослепительно красива, если бы в её взгляде горел хоть какой-то огонь, в улыбке – хоть немного тепла, а в голосе – хоть капля непосредственности. Этот голос мягкой мелодией ложился на слух домочадцев и слуг. Она говорила с тем певучим, тягучим выговором прибрежной Джорджии, где гласные льются плавно, согласные звучат ласково, а французский акцент едва уловим. Эллен никогда не повышала голоса, отдавая приказание слуге или выговаривая ребенку, но именно ей в Таре повиновались беспрекословно, в то время как громогласные выкрики и шумные распоряжения её мужа попросту пропускались мимо ушей.

Сколько Скарлетт себя помнила, мать её оставалась неизменной: голос был одинаково мягок и сладок и в похвале, и в порицании; манеры – исполнены достоинства и спокойствия, вопреки повседневным тревогам неспокойного хозяйства Джеральда; дух – невозмутим, а спина – пряма, даже в те дни, когда она хоронила своих маленьких сыновей. Скарлетт ни разу не видела, чтобы мать, присев, коснулась спинки стула. И не помнила её праздной, без рукоделия в руках, если только Эллен не сидела за столом, у постели больного или над амбарными книгами плантации. При гостях она занималась изящной вышивкой; в иное же время в её руках мелькали сорочки Джеральда с оборками, платья дочерей или одежда для рабов. Скарлетт не могла вообразить материнскую руку без золотого наперстка, а саму её фигуру – без сопровождения маленькой негритянки, чья единственная обязанность состояла в том, чтобы вытягивать наметочные нити и повсюду носить за госпожой палисандровый ларец для шитья, пока та обходила дом, надзирая за кухней, уборкой и массовым пошивом одежды для всей усадьбы.