Особое задание (СИ), стр. 53

Я увидел, как дёрнулась щека немца. Против фактов не попрёшь. Вместо того чтобы попытаться прикрыть, его командир гонялся за мной.

— Я спас своего товарища. А твой коммодор бросил тебя подыхать. Он видел, как ты падаешь, и трусливо сбежал в облака. Вы герои только тогда, когда расстреливаете безоружных, жгёте деревни, убиваете детей и женщин. А когда вам бьют по зубам, вы бросаете своих и бежите. И между собой называете это «холодным расчётом». Вот и вся ваша хвалёная арийская доблесть, Франц. Переваривай это, эксперт.

До штабной землянки я решил пройтись и подышать весенним лесным воздухом. Из головы ещё не улетучились воспоминания о разговоре с Бееренброком. Вроде бы он такой же фриц и нацист, а ведь говорит по-русски, да ещё и наполовину наш. И мама могла не учить его русскому языку, но вложила в него эти знания. Зачем? Кто ж его теперь поймёт, что у этого нациста в голове.

Оказавшись у штабной землянки, я подошёл к двери и толкнул её.

За длинным столом, накрытым картой, сидели трое. Комполка Казарин, мрачно изучавший свежие сводки, а с ним рядом Светлана Сарская, делавшая пометки в своём командирском блокноте. А в дальнем углу сидела, внимательно наблюдая за происходящим, старший политрук Герасимова.

Алевтина Сергеевна сидела на стуле идеально прямо. Гимнастёрка застёгнута на все пуговицы, волосы гладко зачёсаны, а лицо непроницаемо. На левой стороне груди в свете керосиновых ламп поблёскивал орден Красной Звезды и медаль За боевые заслуги. Раньше я не видел, чтобы она носила награды.

При моём появлении военный комиссар полка подняла глаза, и я почувствовал на себе её пронизывающий взгляд. В нём читалось какое-то недовольство и подозрение.

Казарин поднял голову, массируя уставшие глаза.

— Проходи, Михайлов. Разбор с лётчицами мы уже провели. Общие ошибки я указал, частности разберёте в эскадрильях. Как там твой немец?

Я присел на свободный табурет, снял шапку и выдохнул.

— Матёрый оказался. Обер-фельдфебель из пятьдесят первой эскадры с Рыцарским крестом. Вроде начал говорить. Может что дельного узнаем.

Казарин удовлетворённо кивнул, словно этот факт частично компенсировал потерю одной машины сегодня днём.

— Добро. Награждение Беловой обсудим потом. Сейчас обсудим задачу на завтра. Твоя эскадрилья пойдёт в район переправы. «Горбатых» будешь прикрывать Сарская.

Я уже взял свой планшет, чтобы отметить расчётные данные по маршруту. Казарин обрисовал задачу и уже готовился нас отпустить. Но в этот момент со своего стула поднялась Герасимова.

— Капитан Сарская, вы можете идти. У меня есть разговор к командиру полка и командиру первой эскадрильи. Закрытый.

Хоть Казарин и был нам командиром, игнорировать указания комиссара полка он не мог. Герасимова ему не подчинялась.

Светлана, услышав указание от Алевтины Сергеевны, посмотрела на меня тревожным взглядом. Она прекрасно понимала, что означает такая просьба политрука.

— Иди, — отпустил её Казарин.

Света захлопнула блокнот, встала и быстро вышла из землянки, плотно прикрыв за собой дверь.

Мы остались втроём. Казарин, не говоря ни слова, достал очередную папиросу и закурил, выжидательно глядя на комиссара.

— Андрей Николаевич, сегодня полк провёл успешный бой. Но у меня, как у комиссара, есть серьёзные вопросы к вашим методам работы с личным составом. И к вашей… идеологической благонадежности, — начала она, глядя мне прямо в переносицу.

Я выпрямился и продолжил спокойно слушать.

— Внимательно слушаю вас, Алевтина Сергеевна. Что я успел нарушить?

— Ваш разбор полётов с младшим лейтенантом Беловой. После того как она, проявив смелость и инициативу, повредила вражеский самолёт, вы пригрозили ей гауптвахтой. Но это полбеды. Вы позволили себе сказать ей, цитирую: «Ещё раз поменяешь мою спину на сбитый немецкий самолёт — сядешь на губу».

— И что вас не устраивает? — спросил я.

Она сделала паузу, а её голос стал жёстче.

— Вы понимаете, как это звучит с точки зрения партийной морали, капитан? Вы ставите свою личную безопасность — вашу «спину» — выше уничтожения вражеской техники. Вы отбиваете у лётчиц инициативу бить фашистов ради спасения вашей собственной жизни. Это…

— Это тактика истребительной авиации, товарищ старший политрук, — перебил я её, не повышая голоса.

Казарин же наблюдал со стороны за нашей дискуссией. И кажется, ему это не доставляет неудобства. Наоборот, он всем видом показывал, что хочет продолжение спора.

— Вы меня перебиваете? — удивилась Герасимова, а её глаза презрительно сузились.

— Я объясняю вам законы выживания в небе. В бою нет «моей спины» или «её инициативы». В бою есть боевая единица — пара. Так называемые: «меч и щит». Если щит бросает командира ради личной славы — пара погибает. И мы теряем не только мою спину, но и два самолёта.

Герасимова сжала губы в тонкую линию.

— Я понимаю военную терминологию, капитан. Но вы используете циничные формулировки. И это не первый случай. Мне докладывают о вашем «юморе», о странных словечках, которые вы употребляете. А если вспомнить ваши… похождения с некоторыми девушками, то складывается совсем плохая картина. Вы подрываете моральный облик командира подразделения!

— Да и каким же образом⁈ По-моему, со слухами мы разобрались ещё в Сейме. А что до моих методов, то командиром эскадрильи являюсь я. И если для того, чтобы мои лётчики выполняли задачи и возвращались живыми, мне нужно шутить, ругаться матом, угрожать им гауптвахтой или делать иные нестандартные вещи — я буду это делать. Моя задача — громить врага и беречь людей. А слухи пусть собирают те, кому в небе делать нечего. По данному вопросу у меня всё.

Лицо Герасимовой пошло красными пятнами. Она не привыкла, чтобы с ней так разговаривали. Старший политрук открыла рот, но тут вмешался Казарин.

— Достаточно, — громко сказал Антон Иванович.

Однако, командир полка ещё не закончил. За ним было последнее слово.

Глава 22

И Антон Иванович это самое последнее слово сказал. Да так, что теперь в полку основная ударная сила — это эскадрилья Сарской. Вот уже неделю на патрулирование в район переправ через реку Сож летают только лётчицы из первой эскадрильи. Они же летают и на прикрытие ударных групп Ил-2 и Пе-2.

Я же со своими лётчицами в резерве, а именно дежурим по прикрытию железнодорожной станции Унеча в 30 километрах от нашего аэродрома. За неделю было только три подъёма по тревоге. В остальном, как говорил классик, «учим матчасть».

Очередной день на фронте изменений нашей задачи не принёс. Я прогуливался по аэродрому, на котором уже не было весенней распутицы и талого снега. Всё сильнее пахло весной, и не менее сильнее чувствовались аэродромные запахи бензина, масла и выхлопных газов. К этому букету ароматов добавились запахи полевой кухни из расположения БАО. Оттуда пахло подгоревшей кашей и заваренным чаем из сосновых иголок, брусничника или чаги.

Я медленно шёл вдоль линии капониров, замаскированных под кронами деревьев. На стоянках механики, мотористы и оружейники, похожие на чумазых муравьёв в своих промасленных комбинезонах, вертелись вокруг машин.

У одного из Ла-5, над которым возилась целая бригада, я заметил стартеха Варвару Морозову. Воентехник первого ранга руководила процессом замены пробитого маслорадиатора. Рядом с ней, подавая ключи и ветошь, суетилась худенькая Маруся Огонькова, мой механик, которую недавно выписали из лазарета.

Заметив меня, Маруся на секунду замерла, вытерла лицо тыльной стороной грязной ладони и радостно улыбнулась. Я кивнул ей в ответ. Радостно видеть, что она снова в строю.

— Товарищ командир, мы…

— Варвара Матвеевна, занимайтесь. Всё вижу, — сказал я стартеху Морозовой, которая уже поспешила ко мне с докладом.

Я отошёл на несколько метров и услышал, как кто-то бегом приближается ко мне со спины.

— Товарищ капитан! Андрей Николаевич! — раздался звонкий, чуть запыхавшийся голос.